Тайна

Сяо живет на этом свете достаточно, чтобы свыкнуться с кармой, кошмарами, со всем, что ему вынужденно приходится терпеть по долгу службы. Но, видимо, недостаточно долго, чтобы понять одного! одного единственного человека в Тейвате. Барбатос словно принадлежал другому миру, не знаю, измерению. Ни Бездна, ни Селестия не знают, как такое чудо вообще могло родиться на земле. Это нарушение правил, ошибка в системе, природная аномалия. Хотя Венти скорее был погодной аномалией — ветер рядом с ним всегда оживал, бурлил, вился, чудной и ласковый. А может Сяо только так казалось. Но тем не менее Барбатос все еще был, и Сяо все еще его не понимал. Он… беспечный? Или излишне оптимистичный. Слишком дружелюбный. Беззаботный? Барбатос пару секунд удивленно глядит на недоумевающего Сяо, отвлекаясь от игры на лире, а потом растягивает губы в улыбке и хлопает по песку рядом с собой, приглашая присесть. Может, просто несерьезный? — Сяо, какие думы так омрачают твой прекрасный лик? Его голос соткан из ветра, вина и одуванчиков. Задорный, веселый и непослушный, но легкий и пьянящий — у Сяо горчит во рту и немного кружится голова. — Ты умрешь, если начнешь говорить нормально? Венти сплетает кружевные узоры из слов и оплетает ими якшу. Сладкие и ласковые, он говорит слишком красиво, чтобы Сяо был достоин их слушать. — Нет, но твоя душа завянет, если не будет приобщаться к прекрасному. Смотрит искоса, и по губам ползет улыбка. Она тоже — пьянящая. Хитрая и ироничная, будто Венти — лис, задумавший подлость. Сяо — кролик, угодивший в ловушку. Муха, застрявшая в паутине и смиренно приготовившаяся к смерти. — Тебя не должна заботить моя душа. — Но заботит же. Пальцы бегут по струнам, и ветер, радостный, подхватывает косички, играет ими, а Венти только рад. — Почему? Взгляды барда всегда как будто вскользь, по касательной, но никогда в сердце. Сяо специально подставляется, чтобы наглотаться морской воды. — Если бы люди знали ответы на все волнующие их вопросы, жить стало бы скучно, ты так не думаешь? Якша, если честно, не то что так не думает, он скорее вообще об этом не думает. А знай Сяо, почему он так заботит Венти, может, спать смог бы спокойно. — И как мне узнать ответ? — Ты же Великий мудрец, вот возьми и помудри немного. Сяо почти недовольно сопит, но сдерживается — двигается ближе, заглядывая в глаза Венти с легким прищуром, недоверием. Да что же, о семеро, с этим бардом не так? За всю свою жизнь Сяо видел много архонтов — из них живы сейчас лишь Барбатос и Моракс, небо и земля, настолько разные, что в голове не укладывается. Властелин камня ответственный, серьезный. Он одним взглядом вынуждает преклонить колени, молить о пощаде. Одним щелчком пальцев может раздробить скалу на миллионы маленьких камешков. И Моракс уж точно не тратит время попусту. Ну, раньше не тратил, когда ответственность за Ли Юэ лежала на его каменных плечах. Барбатос… а что Барбатос? Он наслаждается вином и песнями, гоняется за кристаллическими бабочками и сбивает яблоки с деревьев при помощи лука. Он играет в снежки с детьми и часто ночует где-то под кроной дерева в шепчущем лесу. Говорит загадками и уворачивается от ответа так ловко, что кружится голова. Барбатос это глаза, в которых будто плещется сама Бездна, горит и сгорает, потому что хуже Бездны — только взгляд Венти. Посмотришь однажды, и уже не выплывешь. Пропадешь, как в Бермудском треугольнике, потеряешься как в тумане. Барбатос это ветер, непослушный и своенравный, что самовольно колышет зеленый плащ и играется с кончиками лепестков на его берете. Барбатос это улыбки всегда разные, то развязные и пьянящие, то лишь пером по щеке, легко и невесомо, немного щекотно, и хочется еще, то хитрые и загадочные, и блуждаешь будто в лабиринте, даже не надеясь на красную нить, потому что выхода на самом деле нет. Ах бедная Ариадна, никогда не вернется твой возлюбленный, никогда не обнимет тебя вновь! Барбатос это песни, всегда красивые, понятные — никогда, потому что бард вплетает загадки и туда, мешая их с нежными нотами и заворачивая в яркую обертку своим звонким голосом. Сяо не понимает, почему анемо архонт такой? Почему вкусное вино и хорошая песня волнуют его больше, чем Мондштадт? Так ли это на самом деле? И почему ему так нравится, до умопомрачения нравится, что помимо вина и песен Барбатоса волнует еще и… он? — Чтобы понять, мне придется прожить еще тысячу лет. А хочется сейчас. Сразу же, пожалуйста сжалься. — Я подожду. Конечно, подождешь. А Сяо? Будет сгорать от любопытства еще сотни веков, пока ты не сжалишься, и не поднимешь завесу тайны? — Я тебя не понимаю, — сдается. Выдыхает, морщась досадно, раздраженно. Венти был нереальным, таким, что как не тянись, никогда не достанешь. Может, Сяо научился так высоко прыгать, в надежде допрыгнуть до барда? Но он, наглый и своевольный ветер, был неуловим. Изворачивался и отбегал, дразнил и отстранялся. Якша хочет больше. — Что именно тебя интересует? — А ты ответишь? — Все зависит от вопроса. Барбатос откладывает лиру и глядит тепло. У Сяо жар расползается по коже и в горле пересыхает — симптомы самой ужасной болезни из всех. Потому что любить Венти — проклятие, от которого Сяо страдает уже вторую сотню лет. — Почему ты играешь на лире? — А у тебя какие-то к ней претензии? Я могу достать флейту. Лучше убери ее и разговаривай серьезно. Но это, наверное, слишком наглая просьба. — Нет, просто. Почему играешь мне? Венти глядит удивленно, немного непонимающе. Пальцами рассеяно дергает струны валяющейся на траве лиры. — Мне хочется поделиться с тобой тем, что мне нравится. Такой внезапно честный ответ выбивает землю из под ног, и Сяо давится вздохом. — Зачем? — Ох, Сяо, — смеется, — твои вопросы заводят меня в тупик. Ох Венти, само твое существование заводит Сяо в тупик. А он, вместо того, чтобы найти обходной путь, бьется об стенку лбом и шепчет проклятия. — Разве не стоит тратить время на что-то… — хмурится, — более важное? — Ты сейчас обесценил себя? — Я не несу в себе никакой ценности. — Ошибаешься, — кончиками пальцев невесомо по щеке, — ты бесценный. Такого как ты больше не найти во всем Тейвате. Сяо смотрит немигающе, слушает внимательно. Сердце стучит. — Так можно сказать про всех. — Конечно. — Значит, для тебя все бесценны? — Получается так. Сердце больно сжимается. Сяо отводит взгляд и злится на себя. На что он вообще тратит время? Зачем ведет эти пустые разговоры? Заче- — Что ты делаешь? — Освобождаю тебя от тяжёлых дум, — дыхание Венти касается губ, и Сяо замирает, вытягивается как струна и вот-вот лопнет. Барбатос обвивает руками шею и задевает, будто ненароком, опять слишком невесомо, слишком мало, своим кончиком носа кончик носа якши. Опять улыбается, улыбается так, что под ногами развертывается Бездна, — хватит размышлять и хмурится. Я тебе не нравлюсь? Дело в том, что нравишься. Так сильно нравишься, что у Сяо в глазах темнеет, а Венти все еще слишком близко. — Какая разница? — Это значит «да»? — Ты умрешь, если не узнаешь ответ? — Я тебя не поцелую, если не узнаю ответ. Сяо вздрагивает. Отстраняется, отскакивает, как ошпаренный. И в глазах золотится удивление, непонимаение. Венти хитрее всех лисиц мира, беспечнее своего собственного ветра. Улыбается тепло, а в глазах пожар. Якша сгорает. — Да, — выдыхает, — Да, нравшся, — съедает половину букв, и торопливый ответ Барбатос со смехом ловит своими губами. Сяо кажется, что он все-таки попал в страну Забвения — туда обещали привести глаза барда, прекрасные и нереальные, после них забываешь обо всем на свете. И после поцелуев тоже — в голове вата, и ладони, слабые, дрожат, цепляясь за плечи. Сяо целуется нервно, обрывисто, будто торопится надышаться, напиться — Венти улыбается и оглаживает щеки, успокаивая. — Не спеши, — горячим дыханием по коже, и у якши плывет перед глазами, — никуда я не улечу. — Никогда не узнаешь, когда ты захочешь снова лечь спать. — Больше не буду. Улыбка дурманит. Сяо не уверен, что это реальность. Сон? — Тебе верить — себе дороже. — Но, кажется, у тебя нет выбора. — Досадно. — И я люблю тебя. Сяо многое не понимает. И особенно — Барбатоса. Но, ах, если бы это помешало ему полюбить! Венти счастлив.