Несколько раз в жизни

      Он держал Аль-Хайтама всего несколько раз в жизни, а за руку - и того ни разу.       Он держал Аль-Хайтама даже когда все думали, что единственное, что он делает целыми днями - раздражает и пытается мешать работать; Фактически, люди были правы.       Кавех занимал столько места, сколько только мог заполнить разом физически: небрежно брошенные на резной подоконник книжки в бежевых помятых обложках, там же сваленные перья и чернильницы, оставляющие серые-чёрные-зелёные-красные пятна за собой повсюду, где побывали (честно, в этих странных пятнах были даже пара вещей из гардероба Аль-Хайтама. Не то, чтобы сам Аль-Хайтам об этом знал. И не то, чтобы ему нужно было знать).       Иногда, в самые тёмные дни, такие, когда даже в тихом и спокойном Сумеру среди зелени листьев слышались тревожные трели то там, то тут, и едва различимая в спешке лёгкая пружинящая поступь лесных стражей заглушалась стеной накрапывающего дождя; в такие дни, когда Кавех просыпался в одиночестве, и глухая тишина не разбивалась даже утренними прохожими, тихо-тихо шагающими за неплотно затворёнными окнами, и он даже не готовил себе завтрак - так, перебивался травяными отварами, - даже не удосуживался скинуть вязкую сонливую муть, а сразу спешил к самому большом окну в комнате - следить. Следить за обеденными перерывами торговцев с лавочек ниже по улицам, следить за редким зверьём в траве на едва видимой окраине города, следить за колебаниями трав да деревьев , следить до того самого тревожного, тёмного вечера, в коим Сумеру замирал, словно враз опустевший, и ни на одной лавочке, ни на одной лестнице нельзя было встретить редких парочек да запоздавших торговцев; Кавех перебирал в такие вечера страницы собственных пожелтевших книг, бессмысленно вглядываясь в даль, потерянный, замерший вместе со всем городом;       Иногда, в самые тёмные дни, когда даже в тихом и спокойном Сумеру среди зелени листьев слышались тревожные трели то там, то тут, и едва различимая в спешке лёгкая пружинящая поступь лесных стражей заглушалась стеной накрапывающего дождя; в такие дни, когда Кавех просыпался в одиночестве и таился до самого темна, Аль-Хайтам тихо крался в собственный дом, закрывая за собой дверь в сгущающийся мрак неба, стало быть - силился не разбудить спящего Кавеха, вот только Кавех не спал, и едва слышимой раздражённое чертыхание следом за глухим ударом - это Аль-Хайтам снова запнулся об одну из бесчисленных рубашек Кавеха, которые в такие дни непонятно (действительно, непонятно - Кавех даже не помнил, как вставал, словно в забытьи, и бездумно стаскивал вещи поближе к полу, чтобы когда Аль-Хайтам вернулся - вернулся - его извечное раздражённое "твою мать, Кавех" и шуршание одежды, в которой он запутался босыми ногами, вывело его из транса, выдернуло с резного подоконника, из окружения ломких страниц в бежевых обложках, и привело прямо к Аль-Хайтаму: встрёпанному, взъерошенному, скинувшему непонятно в чём ботинки с налипшим на них лесом, вернувшемуся.       Кавех занимал столько места, сколько только мог заполнить разом физически: небрежно брошенные на резной подоконник книжки в бежевых помятых обложках, там же сваленные перья и чернильницы, оставляющие серые-чёрные-зелёные-красные пятна за собой повсюду, где побывали, рубашки, запутавшие босые ноги уставшего-уставшего Аль-Хайтама, резинки для волос, гребни всех расцветок везде, даже на кухне, даже в ванной со старой раковиной, даже на кровати самого Аль-Хайтама, небрежно устроившиеся под серыми подушками, цепляющиеся за такое же серое, но тёплое одеяло,       Кавех занимал столько места, сколько только мог заполнить разом физически, и Аль-Хайтам возвращался иногда, в самые тёмные дни, такие, когда даже в тихом и спокойном Сумеру среди зелени листьев слышались тревожные трели то там, то тут, и его ботинки были все в этой налипшей зелени, такой же тревожно-жухлой, как и трели, и он смотрел на Кавеха устало-устало, босыми ногами утопая в раскиданных рубашках, едва не споткнувшись об них и не полетев на пол -       Честно, он бы наверное и не встал; уснул прямо там, отрубился среди вещей Кавеха, и в его доме - дай архонты хотя бы треть вещей - его, а остальное - Кавеха, зелёные-красные-серые-чёрные пятна везде, от кухни до его, Аль-Хайтама, кровати, и самое яркое пятно - блондинистые волосы, не собранные в привычные причёски, и Кавех весь -       Он держал Аль-Хайтама всего несколько раз в жизни, а за руку - и того ни разу, но это и не требовалось; Кавех весь подбирался, когда Аль-Хайтам возвращался иногда, в самые тёмные дни, как будто просыпался ото сна длинною в вязкий, потерянный день, подходил ближе ничуть не громче, чем стражи в лесах, и вытаскивал из серых волос зацепившиеся листики и веточки, медленно распутывал колтуны, едва-едва касаясь кожи, а потом присаживался рядом и помогал выпутываться из собственных рубашек, мельком задевая холодные босые ноги;       Руки у Аль-Хайтама тоже холодные, и Кавех держал Аль-Хайтама всего несколько раз в жизни, а за руку - и того ни разу, но эти босые холодные ноги ощущались в мимолётном прикосновении словно лёд, и Кавех был уверен - руки у Аль-Хайтама тоже холодные.       Эти холодные руки помогали ему собирать собственные рубашки, расставлять бежевые обложки, бережно разгибая пожухлые страницы, в ряд, собирать все чернильницы с их чёрно-красно-зелёно-серыми пятнами на стол, а потом шли готовить им очередной отвар - Кавех сегодня напился его на месяц вперёд, а вот Аль-Хайтам едва ли хотя бы воды глотнул - даром, что не дождевой, и Кавех смотрел, как эти холодные-холодные руки отмеряют засушенные травы, бросают ягоды, тоже красные, зелёные и чёрные, выхватывают резкими, но кривоватыми от усталости движениями несколько пустых чашек,       Кавех держал Аль-Хайтама всего несколько раз в жизни (и его последний раз растянулся на долгую-долгую вечность, в которой он держит Аль-Хайтама от самого себя, встречая его в тёмные-тёмные вечера, распутывая босые холодные ноги); и эти холодные руки он чувствует всегда именно в такие моменты, и Аль-Хайтам подносит его чашку к собственной холодной ладони - проверить, не слишком ли горячая, - а потом его руки взлетают наверх, к единственному, помимо бежевых книжных обложек, светлому пятну в их доме; руки у него не нежные ни разу, тянут случайно гладкие блондинистые пряди, совершенно неправильно гладят (а иногда даже снизу вверх, словно он кошка, которую забавно гладить против шерсти), и он ни разу не касается кожи напрямую, поэтому Кавех всё ещё не знает, каково это ощущать;       Он держал Аль-Хайтама всего несколько раз в жизни, а за руку - и того ни разу, и Аль-Хайтам совершенно по-дурацки гладит этой самой рукой его волосы в самые тёмные ночи, но Кавеху этого достаточно, чтобы точно знать -       Руки у Аль-Хайтама тоже холодные, как и его босые ноги, и даже если это всё, что у них есть, помимо гребней под подушкой, бежевых обложек и рубашек, таинственно сползающих со стульев на пол, он никуда не собирается уходить - до тех пор, пока его самый последний раз, когда он держал Аль-Хайтама, растягивается податливо на эту тихую-тихую вечность.       У конце концов, у дождя в Сумеру нет конца, и пока он накрапывает за самым большим окном, и холодные руки Аль-Хайтама внимательно смотрят, не слишком ли горяча его чашка, вечность точно будет продолжаться.