Верь в меня

Вертолет приземлился тяжело, словно волок неподъемный груз. Но, насколько знал Петр, кроме Существа, там другого груза не было. Она вышла на посадочную площадку, немного наклонив голову. Все же рост в три метра обязывал. Обвела солдат взглядом и улыбнулась, раскрыв руки в благостном приветствии. Как на иконке, пред которой опускалась на колени бабушка. — Нет, нет. Ты — не она. Ты не Богоматерь. Ты тварь какая-то из космоса, я не буду кланяться тебе и падать перед тобой на колени! — мысли в голове Петра бились, как дикие звери, как будто пытаясь разорвать и черепушку и защитный шлем. Её карие глаза блестели теплотой, золотая кожа в свете заходящего солнца лучилась мягкой патокой, а даже на вид тяжелые одежды цвета крови были бархатными и нежными. Черты её лица мало напоминали человеческие, все же древние иконописцы беспокоились более о вере, чем о подобии. А эти твари из космоса просто влезли в их картины, их святыни. Они украли их красоту и веру! Богоматерь прошла вдоль ряда встречающих солдат. Тем, кто чтил Мухамеда, лишь кланялась с уважением, христиан и атеистов касалась рукой. Но когда она дошла до Петра и попыталась положить руку ему на лоб в благословляющем жесте, тот не выдержал. Отшатнулся в ненависти, заработал укоряющий взгляд командира. Азамат рядом дернулся, пусть на полшага, но приближаясь к нему. В последнем бою они спасли жизни друг друга, и теперь Азамат считал своим долгом и дальше прикрывать Петра. Она ничего не сказала, иногда Петр даже сомневался в том, что эти существа умеют говорить. Орать умеют, да. Дикие, нечеловеческие крики высвобождают их жуткую силу, которую они выдают за божественное благоволение. И этим они усиливают лишь ненависть к себе. Если ты монстр из космоса, не прикрывайся чужими богами, чужой Матерью! Когда она, наконец, удалилась в штаб, Петр вздохнул с облегчением. Как камень спал с души. Оказалось, рано радовался. Она лично подошла к нему на охранный пост! Петр вздрогнул, едва не нажав на спуск автомата, когда огромное тело, словно облако, сгустилось около него. Ночью её темные одежды стали золотыми, а кожа наоборот, обрела более живой цвет. Возникли морщинки у глаз, губы растрескались от жары. Или это новая ложь, специально для него? — Я сильно оскорблю ваши чувства, если попрошу сигарету? Голос её, мягкий и нежный, напевный, проникал, будто в сердце. Они этим голосом звали на битву, они пели гимны и им верили. Но лично Петр впервые потерял веру, когда увидел, как они убивают. И более эта страстная любовь к воплощенной Богоматери к нему не вернулась. — Вы не курите. Вы даже пищу не принимаете. Зачем этот маскарад, мадам? — Мы питаемся вашими чувствами и эмоциями, сейчас ты кормишь меня от души, солдат. Но невкусно. В чем же моя вина перед тобой? Разве мы не спасаем ваши жизни, истребляя врагов без счета? Разве не об этом вы просили, когда поднимали наши образы на борт самолетов и облетали с молитвами свои города? Так за что же теперь такая ненависть? Петр усмехнулся, достал сигарету, раскурил и протянул ей. Естественно, она не курила, взяла в руки, понюхала, стала крутить в пальцах, легко и красиво. — Вы украли лица тех, кто для нас был воплощением добра и бога. Первая заповедь — не убий. — Но вы убиваете. Вам можно, а нам нельзя, в этом причина твоей боли? — Да, это наш грех. Но когда мы видим, как убиваете вы, это лишает нас веры. Без надежды и веры нет будущего. Спасая нас, вы нас убиваете! Я смотрю на тебя и вижу, что у тебя нет на руках бога. Нет ребенка святого. Это мерзость! Это святотатство! Твоё существование в этом теле — святотатство! Руки создания обняли его и прижали к себе, утерли слезы с лица. Он слышал, как бьется её сердце под одеждами. — Я возьму на себя твой грех и отведу твою смерть, ты — ребенок, которого я держу на руках. Ты — мой бог. Верь мне. Верь в мою победу. Ты веришь мне? Не бойся меня более, не обижай меня. Мы не враги. Мы пришли в этот мир, чтобы его излечить. Так что, ты простил меня? — Да, — Петр отстранился. — Матушка, можно спросить. Это гнетет меня. Скажи, а если у наших врагов тоже появятся такие, как ты? На секунды её нежная улыбка превратилась в страшный оскал, изуродовавший благостные черты лица. Но это выражение исчезло так быстро, что его можно было бы принять за игру света и тени в ночном мраке. За отсвет костра или блики мертвого фонарного света. — Не тревожься, дитя. Это не твои заботы. Она ушла, Петр же застыл, стирая слезы, его шатало, как будто он пережил бурю. Когда из темноты к нему вышел Азамат и положил руку на плечо, Петр даже вздохнул с облегчением. — Они как будто веру жрут. Обиделась, что не кормишь? Ты прости, Петр, может, я сейчас плохое для тебя скажу, но, может, правильно Пророк запрещал людей в храме рисовать? Может, он знал что-то, чего мы не знаем? — Да, — ответил Петр, сжав зубы, — предки были умнее нас. Может быть, сейчас эти чудовища нам и помогают, но потом, помяни мое слово, мы будем воевать против них. И неизвестно, кто ещё победит. Ансельм вбежал в зал, задыхаясь, захлебываясь воздухом, и остановился перед картиной. Отшатнулся, когда крик снова повторился. В этом вопле была боль и слепая ярость человека, заключенного в оковы. Которые вот-вот разорвутся. Кровь стекала по золотому обрамлению Сикстинской Мадонны ручейками, а всю поверхность занимал слой живой, трепещущей плоти. — Нет, нет, только не эта картина! Пожалуйста, вы могли взять любую! Конечно же, они взяли эту, разве может быть на свете что-то прекраснее матери, обнимающей своё дитя? Разве может быть что-то более омерзительное, чем осквернение образа Мадонны! Красный слой, закрывающий картину, лопнул, и она упала на пол. Ансельм молча смотрел, как она, скрючившись от боли, доползает до стены, хватаясь за неё ногтями. Он посмотрел на картину: она, она была уничтожена! Покрыта слоем мерзкой слизи, образ Мадонны горит выжженным кровавым клеймом. Ансельм поднял пистолет и направил на чудовище. Она разогнулась, из-за своего роста она нависала над ним. Её роскошные волосы струились из-под покрывала, на мягком лице проступали крошечные морщинки, одежды сверкали немеркнувшим светом. Её руки, лишенные дитя, бессильно опустились. Губы шевелились, она силилась произнести свои первые слова. Ансельм, как завороженный, приблизился и коснулся её рукой. — Прости, — она заговорила, и голос её был самым прекрасным, самым нежным звуком на свете. — За что? — Ты видел наш приход в этот мир. Людям не приятно. Но рождение — это всегда боль. Она покачнулась, Ансельм схватил её за талию, чтобы она не упала, и помог дойти до мягкой скамьи. Нужно сообщить, хотя камеры уже зафиксировали. Это первое Снисхождение за пределами России. — Что я могу сделать для тебя, Матушка? Она наморщила лоб, словно силясь что-то вспомнить. Её кожа и одежды на ощупь были прохладными. — Тут идет война. Там мои братья и сестры. Мне нужно на эту войну. И как можно скорее.