Быка за рога

      Дендри не понимал, день сейчас иль вечер; глаза слипались и горели. Он уснул в чужом доме на лавке, согнувшись над столом, пряча лицо в локтях. Потная кожа липла к рубахе и наверняка привела его перья в непотребный вид. Смотреть на них не хотелось: Дендри никак не мог привыкнуть к своей внешности, перестал смотреться в отражения, а лишь погружался в бессчётное количество мыслей, вперив взгляд в пол.       Поднялся, аккуратно отпер ставни. Снег тяжелой порошей ник к земле и деревянным постройкам: к обледеневшей дороге, замёл ставни и резные крыши домов вдали. Даже украшавшие их оленьи рога были полностью облеплены, хоть ветер и выл волком. Ни намёка на человека – это даровало облегчение. Дом вновь погряз во тьму. Дендри прошёлся по комнате. Дремучая халупка была бедной, с тяжёлой грязной пылью на дереве. Не было ни текстиля, ни утвари. Трубная печь имела много щелей и трещин, вьюшки не было на месте. Хозяев уже нет в этом мире. И всё-таки Дендри был глубоко рад наличию трубы. Предыдущие остановки они совершали в домах, где он – под недоумённый, смущённый взгляд Эрдаса – раздевался до исподнего и прятал свои одежды от сажи. В этих южных землях, где впервые надел он шерстяную рубашку и войлочный плащ, повсеместно использовалась топка по-чёрному. Юна, правда, справедливо замечала, что так жили преимущественно на севере их королевства, но Дендри это по большей части лишь угнетало и злило. Неокрашенная льняная ткань его белья потемнела почти до черноты, будто разрушая его связь с домом. Легкие одежды, в которых он приехал из Загорья, можно было носить лишь в жаркие периоды лета в Кахерме. В студёную зиму же он оказался гол, и благослови Богиня Юну, которая выторговала тёплую одежду на искусные дощечки с сюжетами, вырезанными Дендри по её рассказам. Рубашечьи рукава уже затерлись, да только до сих пор эти ткани дарят ему тепло и защищают от здешнего холода.       Не сердечного, конечно: от сердечных холодов ни медвежий жир не поможет, ни плотная алая чешуя близ ладоней и ступней.       Сейчас и не вспомнит он, как обойтись с печью, куда здешний дух мог спрятать от него кочергу да и побоится выйти наружу: если Эрдас поскакал за ним (а он точно это сделал), то наверняка заметит его, Дендри, фигуру и последует к нему. И одной Богине известно, что скажет он, как выразительно посмотрит в его уже нечеловеческое лицо. Да, больше прочего боится он именно взгляда. Гневного, потерявшего в него веру и остатки всякого доверия. Представил, как задрожит его губа, как оскалится он в отвращении. Представил, а глаза его словно дым застлал. Кожу пламя снедает. Дендри зацепил платок, попытался сорвать с шеи, чтоб не душил. Стало дурно от всех этих мыслей, всё помещение вмиг предстало опасным, сулящим неладное. Он ведь в чужом доме. Не дай богиня, увидят его, оперенного, с чешуёй – лошадей на дыбы подымут. «А как же Ардо? Где я оставил своего коня?» Грудина вздымалась в такт скачущим мыслям, рисующим расправы над ним и верной скотиной. Горло изнутри царапало по всей длине, нос заложен, дышать ртом больно, слюна пересохла. Жарко. Попытался расстегнуть плащ: не выходит, не получается. Пальцы морозны, онемевшие, застёжку не чувствуют, дрожат, и сил в теле нет, чтобы петли разорвать, и голоса нет, чтобы чары сплести. Дендри на негнущихся ногах засеменил к двери. Напросился ли он в дом? Было ли стойло у халупы, привязал ли он Ардо?       Помнит лишь, как лихо спрыгнул с него, почти свалившись. Как споткнулся на пороге и влетел в дверь. Как трясся, как прятал ладони в чуть тёплом дыхании. Потом уснул – и вот он здесь.       Дендри, споткнувшись у порога, завалился прямиком на Эрдаса. Вцепился в чужие одежды да так и замер, уткнувши лицо куда-то в грудину. «Дендри?» Ни единого движения. Тогда мужчина перехватил чужие предплечья и дёрнул от себя, выпрямляя. От лица пышет жаром, волосы и ворот рубахи мокрые от пота.

***

      Снежная вьюга напала на них внезапно, в трёх неделях езды к заливу. Зима началась раньше срока, их кони не были готовы, отчего скорость значительно снизилась. Просить Дендри о чарах было не по себе. Тот и так весь путь в большинстве своём молчал, всячески избегал смотреть в глаза, отчего Эрдас не знал, как подступиться.       Дендри доказал свою верность и приверженность Орденовским идеалам, не сбежал и не предал. На прощание Юна вручила ему искусный кинжал, украшенный её заклятиями, сердечно обняла и дала слово, что он всегда будет ей другом. Да только его всё равно что-то гложило, осушивало его жизненный сосуд день ото дня, что в какой-то момент они перестали идти ночами: Дендри просто этого не выдерживал.       Но Эрдас и представить не мог, чтобы он, завидев дымные клубы дальней деревни, пришпорил коня и бросил его позади. Какое-то время он просто глядел ему вслед, не веря своим глазам. Да только когда осознание настигло его, Дендри за холмами уже нельзя было разглядеть и оставалось только мчаться навстречу серому дыму.       Пропавший напарник нашёлся на отшибе деревни. Следы замело сразу же, но вороной конь не оставлял никаких сомнений: он точно здесь.       Дендри встретил его пустым горячечным взглядом и завалился на него всем своим весом. Всё-таки он был болен. Тело, которому до́лжно было стать сильнее, не подчинялось своему хозяину: мышцы вытянулись струной и окаменели, дыхание жаркое, неровное, пот стекал крупными каплями. Не иначе как родимая богиня кляла его, путала ему мысли, внушала уныние.       Эрдас было ввёл его в дом, подальше от колючего ветра, но замер.       — Не сердитесь, хозяева, — обратился он в пустоту, — позвольте гостями быть, приютите больного.       Выждал пару секунд и усадил Дендри на лавку, поддерживая за локоть. Попросил было осмотреть, потянул руку к лицу, но мужчина отклонился назад, что-то промычал. Внутри зрело что-то комканное. Как хотелось сесть при друге и поговорить: зачем сбежал? почему молчал? когда плохо стало? Толка это иметь не будет: не сейчас, когда Дендри лихорадит, когда его сознание вовсе не здесь. Шумный выдох, взгляд во тьму. Зажжённая лучина пролила свет на углы обветшалой постройки. Не было ни личных вещей, ни тканей. Позади послышалась чужеземная речь. Эрдас поднял брови, повернулся. Откинувшись на бревенчатую стену и дремля, Дендри шептал что-то на родном наречии. Мужчина следил за его меняющимся лицом, перебирающим разные выражения тревоги, временами сменяющейся умиротворением, порой испугом. Стало ли ему плохо от холода в пути или, может, он уже давно испытывал болезненную слабость? Эрдас не был уверен, но как бы то ни было, оставлять всё на самотёк не представлялось возможным. Надо поговорить с жителями. Скрипнув дверью, он побрёл к центру деревни. Метель всё усиливалась.

***

      Эрдас благодарил старосту, говорил, что не забудет его доброты, вышлет весточку по возвращении домой. К Дендри он пришёл с берёзовыми дровами, водой и горшком супа. Халупа, в коей друг его решил спрятаться, как выяснилось, похоронила своих хозяев уже как два сезона назад и простаивает, пока соседи задабривают здешних духов.       С печью пришлось возиться долго. Она затапливалась редко, только чтоб не отсырели брёвна, зато зола вычищена, труба цела и вьюшка плотно держится в прорези. Эрдас не был уверен, на сколько они задержатся здесь, поэтому топил добротно, чтобы тепло держалось до утра. Через полтора часа основной массив работы был закончен: оставалось лишь подкидывать дрова и следить за подачей воздуха.       Взгляд прошёлся по спящему. Сопит Дендри ровно, глубоко. Вестимо, тревожный сон отпустил его. Смуглое лицо, повернутое в сторону, расслабленно, с приподнятыми уголками бровей. Выглядит моложе: может, подстать его, Эрдаса, возрасту. Или ещё младше с его ладонями, обхватившими плечи, словно прячущими какую-то ценность. Мужчина подошёл. И правда. В ладони, что ближе к телу, лежал бутылёк с кровью его сестры – сильнейший оберег. Вся их братия, за исключением, может быть, Айтала, сторонилась северных оберегов, обращенных к их жестоким богам. Особенно сейчас, когда Дендри уподобился дикой богине-птице, которую восхваляют его соплеменники и он сам. Теперь ему самому впору кланяться: алая и рыжая чешуя драгоценными камнями сверкают на его скулах, ладонях, ступнях, спине, бёдрах.       После обращения Дендри не парился с ними, не купался: всё скрывал новый облик, сторонился его показывать. Дрожащий крик Юны свеж в памяти, ещё недавно её локоны лежали в его сумке. Только – да простит его Богиня за это – Эрдас не прикрывал дверей, чтобы смотреть за другом сквозь щель, в нужные моменты не отводил взгляда. Он и раньше так делал, впрочем, как и Дендри, чей взгляд кипел озорством и ехидством. Были ли они интересны друг другу – не стояло вопросом. Их манила чужая улыбка, вольнодумные руки в объятиях да и вспомнить хоть момент их тренировки в ельнике... Вот только, оперившись, Дендри отдалился от всей команды – от него в том числе.       А давеча выдал: хочет вернуться на родину – и попросил его, Эрдаса, сопроводить до залива. Отчего, правда, решил вдруг сбежать – одному Дендри известно.       Мужчина вновь оглядел спящего. Видно, что ему полегчало, но одним сном хворь не вытравить. Эрдас протянул руки к искусно расшитому платку, который Дендри чудно́ оборачивал вокруг головы, медленно снял, обнажая засаленные тёмные кудри. Расстегнул застёжку плаща, пыхтя и придерживая чужие плечи, стащил со спины. Замер. Надо было раздеть Дендри до исподнего.       — Дендри. Дендри, просыпайся. — В ответ послышалось мычание, чужие пальцы потёрли глаза. — Тебе надо раздеться.       Эрдас не совсем понимал, спит его друг или нет. Открывшиеся глаза заплыли дымом, взгляд был неподвижен, как когда Дендри уходил в себя. Напрягшаяся спина выпрямилась, но еле заметно качалась, как если бы теряла точку опоры и тут же её находила. «Застрял между явью и сном». Эрдас поддел край рубашки и с удивлением встретил реакцию: Дендри поддался на манипуляцию и помог снять рукав, затем другой. Смешно копошился с горловиной, пока не пробормотал усталое «помоги».       Открылся вид на стягивающие предплечья онучи. Их группа знала, что там скрываются перья; Эрдас наблюдал за тем, как долго Дендри с ними возился во время купания. Вероятно, тщательно их чистил. Следовало поступить так же, однако он будет сопротивляться. Столько времени скрывать от глаз товарищей свою нечеловечность, а потом спокойно явить это... Но сейчас важнее обработать раны. В Эрдасовы ладони, коснувшиеся узелка онучей, вцепились чужие пальцы, неприятно оцарапали ногтями; карие глаза мешали в себе мольбу и требование.       Эрдасу поплохело от этого взгляда. Словно он душить собрался невиновного. Будто желал чужих страданий. Таким он предстал в глазах Дендри? Лицо исполнилось строгости.       — Тебе придётся их снять, если не хочешь, чтобы перья сгнили. Их надо просушить.       Губы Дендри задрожали, выдавая попытку сдержать чувства и непрошенные слова. Глазами вперился, пытался выстоять под чужим натиском. Неприятные переживания роились внутри, стачивая самообладание. Чужой взгляд холодил нутро. Зажмурились веки до напряжения, мелко задрожали руки. Отступил. Теперь можно начинать. Эрдас расплёл узелки, освободил перья. Ох, если бы проблема была только в перьях. Мятые, мокрые – жалко смотреть, но они ни в какое сравнение не шли с вызывавшей отвращение кожей. Воспалённая, взбухшая, как зарубцевавшийся шрам. Она действительно скоро может начать гнить, если ничего не исправить. Дендри сбивчиво задышал, зажмурившись, вцепился в чужую руку. Воздух свистел, прогоняемый сквозь стиснутые зубы. Эрдас терпеливо ждал, пока это закончится, накрыв своею ладонью чужую. Следовало что-нибудь сказать, успокоить, но едва ли слова складывались во что-то осмысленное. Со временем дыхание стихло, и Дендри расслабился, уже спокойно реагируя на второе оголённое предплечье. Остались лишь штаны. Эрдас ощутил смущение. Помочь напарнику снять портки было бы оскорбительно, до крайности интимно. Особенно сейчас, когда Дендри был так уязвим.       — Залезай на печь. Мне ещё нужно кое-чем заняться, — сказал и вышел в сени, горя лицом. В старательно строгой фразе отчётливо слышалась торопливость. Ноги сами повели мужчину прочь. Например, проведать лошадей.       Ближе к вечеру Дендри проснулся сонный, со вздувшимися капиллярами в глазах. Туман внутри головы скрывал все мысли; она звенела от пустоты. Несколько минут кряду мужчина лишь лежал, вперив взгляд в бревенчатый потолок. Волосы пахли солью, кожа всё ещё неприятно липла. Из-под коротких рукавов виднелись потрёпанные кривые перья. Они так и высохли: от прежнего ровного опахала ничего не осталось. На коже Дендри пытался не фокусировать внимание. Он выглядел помятым каждой своей частью. Перевернувшись на бок, укутался в плащ. Уснуть заново не получалось, пусть и казалось, что иначе и быть не должно. Взгляд остановился на напарнике, лежащем корпусом на столе. Задравшаяся рубаха приоткрыла рукав исподнего – на синем копоть была не заметна, но неокрашенный лён попортил беспощадно, въевшись грязной буротой. Эрдас зевал, тёр лицо. На столе стояла глубокая посудина с чем-то – вероятно, его друг готовил или уже закончил врачевать.        Эрдас оперся на руки и тяжело поднялся, поплёлся к печи. Хотел, по всей видимости, подкинуть поленья. Усталые глаза засекли чужое бодрствование – Дендри перевёл взгляд ему куда-то в одежды, силясь, видимо, сконцентрироваться на какой-либо детали. Эрдас на это не отреагировал.       — С пробуждением. — Мужчина сел на корточки и, сосредоточившись на подтопке, продолжил: — Сейчас ранний вечер. Тебя обуяла стужа. Ты проспал всю ночь и весь день лихорадочно... Как ты себя чувствуешь? Я бы позвал местную знахарку, но, ты понимаешь, она не примется лечить тебя. Изготовил из того, что было.       Дендри молчал, глядя на Эрдасову чернявую макушку с края печи. Спать было приятно – тепло и уютно. Пусть и не до конца, но болезнь разжала кипящие пальцы. Эрдас снизу долго копошился, будто не привык за столько лет к печам. Ему б воевать или ухаживать за лошадьми, а не возиться с крестьянской работой. Так странно порой не видеть отличий меж вами, похожих, казалось бы, чрезвычайно, а потом за обедом или ещё какой ситуацией вести себя до недоумения по-разному. Впрочем, ему тут осталось совсем немного.       Мужчина приподнял голову, посмотрел на Дендри сквозь чёлку. Чужие глаза вновь утопали в дымке – никто Эрдасу отвечать не собирался. Это молчание уязвляло гордость: будто его и не существовало в этом мире, будто не он сейчас заботится. Внутри теплятся угли, готовые в любое мгновение вспыхнуть пламенем, но Дендри нужна помощь, он болеет. Завалив свой костёр под глыбой спокойного выражения, Эрдас обратился к другу. Сейчас совсем не время для разъедающих естество чувств.       — Присядь. Я обработаю твои перья и кожу. Выпьешь отвар.       Терпкую жидкость, бурую и студёную, Дендри пил молча, не кривясь даже. В нём не осталось сил сопротивляться; лицо совсем осунулось. Эрдас исподлобья глядел на него и только мог подбирать слова. Несмотря на раскалённые угли в печи, было промозгло. Пальцы почерпнули мазь, начали втирать её в кожу между перьями. Воспаление началось, вестимо, во время их поездки к заливу, где у них не было возможности помыться и, как следствие, обработать кожу. Эрдас всем своим видом поник. После преображения Дендри постоянно срезал чешую на кистях, лишь бы она не была видна, лишь бы не привлекала внимания. Он всё ещё так делает. Кожа там шероховатая, потрескавшаяся. С круглыми шрамами и затянувшимися корочками ран. Эрдас обработал и их.       — Д-дендри, послушай, — мужчина запнулся о заикание и, помолчав, прочистил горло; взгляд упёрся в чужие облезшие кожицей губы. Осмелился посмотреть в глаза открыто, с нескрываемыми участием и переживанием. — Пойми, я на твоей стороне, хочу помочь. Мы же не чужие люди. Расскажи, что тебя тревожит? Дело ведь не сколько в твоей болезни.       Дендри прикрыл веки, опустил тяжёлую голову. Опять это. Если бы к нему обратился Айтал, то найти ответ не составило бы труда: он привык говорить с ним по душам, он сумел бы подобрать нужные слова, отвлечь на что-то неважное. С Юной же они читают друг друга, как родные, но она бы никогда не стала лезть в душу. Разговаривать после столького они так и не научились. А вот с Эрдасом… Голос отнимался вовсе. С Эрдасом у него было совсем иное ощущение. Полярные озорливость и стыдливый страх. Их разговоры были строги и полны уважения, либо ироничны донельзя. Но не сейчас. Отшутиться нет сил, нормально ответить вовсе не получится – тем более открыться.       Эрдас, наблюдая за изменяющимся чужим лицом, насупился и замолк. Бессмысленно. Дендри вновь решил скрывать всё, залезть в скорлупу птенцом. Перья позволяли. Раздражение подымалось в груди, чахла и черствела снисходительность. Видеть этого осла не хотелось. Эрдас насильно отвлёк себя на суп. Северных земель тоже коснулись скудные урожаи; эту еду сподручней было б назвать питиём. Жирный, с крайне небольшим количеством гущи, этот суп был вкуснее любых кушаний, ведь староста поделился своей долей.       За столом Дендри хотел отдать почесть своей богине, вынул из ножен ритуальный кинжал, но Эрдас его одёрнул.       — Мы в этом доме до твоего выздоровления, пока не стихнет вьюга. Не зли здешних духов. Ты уйдёшь, а местным придётся их задабривать. Да и подумай: они разрешили здесь остаться, коней наших к себе пристроили... Сказали, замолвят за твоё здоровье перед Богиней. Она тебя исцелит. Так что ешь.       Внутри Дендри что-то неприятно шевелилось, пытаясь вырваться, обрушиться на Эрдаса. Разум сдерживал необдуманные порывы, но оттого становилось только гаже. Кинжал спрятали в ножнах.       «У местных выторговал?» — прохрипел. Эрдас удивлённо вскинул брови. Злость покачнулась; лучина светит слишком тускло, чтобы можно было проследить изменения в чужой мимике. Слова подбирались слишком долго, и ответить не получилось. «Ел?» — «Да». На том и поговорили.       Уже ночью Дендри разбудил женский смех. Голова была стянута болевым кольцом, глаза гореть не переставали. Оглянулся на Эрдаса: спит, нахмурив брови, сжался весь, словно обмёрз. С улицы вьюги не слышно, печь греет, но халупа старая, вся в трещинах, может, поддувает откуда. Мужчина аккуратно слез с лежанки, обжигая ступни холодом, приоткрыл ставни. Вдали виднелись девушки с распущенными локонами волос, шедшими в одну сторону, наверно, к центру деревни. «Неужто местный обычай?» Слышится далекий переливистый смех, нарастающие песнопения. «Если и уходить, то сейчас. Пока Эрдас не проснулся». Аккуратно, чуть дыша, закрыл ставни, озираясь на спящего. Собирался медленно, чтобы не разбудить, да только уйти не смог. Оглянулся, подошёл к скамье.       В черных волосах лицо спящего казалось ещё белее, румянца и вовсе не было видно. Дендри оцепенел, затем аккуратно обхватил чужие плечи и начал плести чары. Старался шептать еле слышно, волновался, но напарник быстро разомлел, а лицо смягчилось. Согреть – меньшее, что он может сделать для Эрдаса.       Медленно встал с коленей, хотел было отнять руку, но заметил, что человек напротив заморщился и после открыл глаза. Выглядел растерянно, щурился в кромешной тьме.       — Дендри, ты? — стремительно поднялся, чуть пошатнувшись спросонья. Пошарил по столу рукой, отыскивая лучину. Помедлив, протянул вперёд. После короткого шепота фигуры осветило тускло-жёлтым.       — Не переживай. Ты замёрз. Я плёл чары, чтобы… отогреть тебя, — в какой-то момент Дендри замялся, руки его заёрзали. Так долго отмалчиваться было уже невмоготу. Стряхнув наваждение, постарался сказать твёрдо, буднично: — Я пойду, пурга унялась. А тебе следует вернуться поутру.       Сонливость как рукой сняло. В Эрдасовой груди заклокотало. Взгляд вперился в чужие глаза с требовательным чувством. Обида и уязвлённая гордость раздирали, побуждали к чему-то необдуманному. Хотелось выплюнуть что-нибудь обидное, но челюсти сжались – не пошевелить. Лицо Дендри с неестественно расширившимися зрачками, пустым выражением и, кажется, румяными щеками. Всё ведь понимает, не дурак.       — Как ты себя чувствуешь? — начал давить из себя. — Уверен, что стоит идти? — голос походил на сдержанно-спокойный, но Дендри отчетливо видел, как напряглись чужие губы, опустились брови. Клятое птичье зрение. Лучина, должно быть, еле светит, но ему хоть бы что.       Дендри глянул на свои вещи, сложенные под лавкой. Больше не было смысла тут оставаться. Надо как-то успокоить Эрдаса, пока тот не изошёлся пожаром, но вышло сказать только: «Да, уверен», – струёй вина в костёр. Дендри медленно, стараясь не пересечься взглядами, обошёл мужчину и взял свою котомку, задержался у двери. «Главное не оборачивайся, выйди, не оборачиваясь». Плечо невольно повело назад, как вдруг Дендри пошатнулся и упал, стукнувшись головой о дверь. Глаза округлились – его ударили. Опёршись рукой о пол, он увидел в глазах напротив злость, а в руках – крупный глиняный горшок, надетый на ухват. Дендри посмотрел на Эрдаса, как на умалишённого.       — Тебя приманил к себе Галзухин?! — голос полнился недоумённым негодованием. — Что ты творишь?       — Что ты творишь? Если ты думаешь, что я пущу тебя, то ты явно лишился рассудка!       Вскипала кровь в жилах, разгорячённые ладони сжались в кулаки; глаза в глаза шло сражение бараньих упорств. Словесной перепалкой они лишь придут к выяснению отношений на кулаках, в чём Эрдас, без сомнения, был лучше; да только сухим из воды никто из них бы не вышел. Особенно сейчас, когда Дендри уподобился Арисе, из-за чего приходилось собирать воедино всю свою сдержанность и стойкость – «потерять контроль» звучит как смертный приговор. Непотнятно только – кому. С болезным телом и плывущим сознанием всё это было до гула в висках, поэтому вскоре Дендри отвёл взгляд, глубоко задышал. Сдаваться не хотелось, но сонливость побуждала проспать весь вечер и дотянуть до позднего утра. Сейчас лучше просто всё отсрочить, Эрдасу на милость.       — Ох-х, будь по-твоему! — Дендри расслабился, прижал ладони к кипящему лицу. Главное – успокоиться и просто переждать. Нагнетающаяся ярость уходит тяжело, сдавленно. Мужчина встал, опираясь о стену. Так гадко было идти на поводу… Но вот же ж! — Акх! Эрдас, прекрати немедленно, я разобью этот горшок тебе о голову!       Этот чернявый отморозок снова боднул его! Ударил болюче, не иначе как в тазовые кости. Целится гад. И ржёт, как конь.       — А ранее ты голосил иначе. — И с коровьим мычанием сделал выпад.       Дендри задыхался от возмущения и абсолютной бредовости происходящего. Сознание плыло не только у него. Эрдас качнул ухватом, готовый вновь напасть, но помедлил, пошёл в обход, утробно мыча, заставляя Дендри попятиться. Это было слишком несуразно, особенно с этими скотскими звуками. Эрдас будто корова: пытается на рога насадить. Не по себе и раздражает. Надо выхватить ухват.       Эрдас протяжно шагнул и ударил в подставленные предплечья – и мигом отпрыгнул. Растянул губы в ухмылке, готовился к новому нападению. Лёгкие сводило от постоянного мычания, но Эрдас продолжал кидаться вперёд, всё сильнее распаляясь. Наконец, вся копившаяся желчь нашла выход, являя место азарту. А Дендри пыхтел, потел и защищался явно хуже обычного. Бесится, дурной, не понимая, что происходит. Ничего, ещё пара ударов и до тугодумного дойдёт, явит его неловкий взгляд.       Эрдас гнал Дендри по комнате кругом, перебиваясь с мычания на смех. Его будоражила сама мысль о том, что он решился на это; отступаться мужчина не собирался.       Дендри кинулся вперёд и в одно мгновенье стащил горшок, улича момент. Не успел он замахнуться, как Эрдас ткнул ему ухватом в живот. Горшок упал, разбившись множеством глиняных осколков. Послышался булькающий кашель. У Эрдаса зазвенело в ушах. Он ошарашенно осмысливал, что сейчас Дендри пытался учудить. Вперился одичавшим взглядом в согнутую пололам фигуру. Хотел ударить. Огреть его по голове. Ухват выпал из рук. Ярость сжигала Эрдаса изнутри, он схватил Дендри за грудки и вдарил в стену. И ещё, и ещё.       — Ты всерьёз вознамерился разбить мне голову?! — Его трясло от гнева, от желания разбить в месиво эту ишачью морду. Ни о каком самообладании и речи уже не шло. — Да у тебя навоз вместо мозгов!       — Да кто бы говорил! — Дендри вогнал свои руки меж чужих и освободился от захвата, оттолкнул. Взгляд Эрдаса прояснился, но подходить к нему не стоило. — Что за скачки ты устроил?!       — Хочешь сказать, ты четыре года живёшь в Кахерме и до сих пор не знаешь нашей игры в бычка?! — Эрдас всплеснул руками. Во взгляде напротив не прибавилось и толики осмысленности – Дендри будто жил вне окружающих его людей. К боевому настрою прибавилась подавленность. Неужели всё это представление было зазря? Мужчина раздосадовано сказал: — Я в любви тебе признавался.       Разъярённый пыл противника поугас, во взгляде читалось дикое непонимание, морщины разгладились на его лице. Дендри оставался нем. Эрдас с выдохом проговорил:       — Я уже не знал, что делать! Да ты бы просто ушёл, я... не хочу тебя отпускать...       Дрожащая усталость вдруг навалилась на него, охладила разгорячённое тело; плечи сами собой опустились, взгляд задержался на Дендриных ногах, после чего скользнул по стенам. Весь гнев обратился неуверенностью. Стало сложно сдерживать волнение внутри, дрожь неприятно прошлась по рёбрам, затошнило. Произнесённые слова словно сорвали с Эрдаса всё самообладание, разверзли грудину – явили всё его нутро.       — Прошу, останься.       Дендри замер. Теплящаяся где-то в глубине злость окончательно стихла, пусть боль всё ещё пульсировала. Грудь напитало бесконечное сожаления, воспоминаниями перенеся в недалёкое прошлое, когда он коснулся того клятого кровяного кристалла. Дендри единожды видел Эрдаса таким беззащитным – именно в тот день, когда он уподобился Дикому богу. И сейчас снова именно он – причина уязвлённого вида Эрдаса.       Тишина топила обоих мужчин в себе, душа́ одного и излечивая другого. Эрдас возвращал себе самообладание: дышал насильно глубокими вздохами, сжимал в руке волчий клык, всеми мыслями пытался оглядеться в комнате. В какой-то момент он выдохнул, сощуренные глаза расслабились, и Эрдас посмотрел на человека перед собой. Дендри стоял чуть поодаль, опустив пустой взгляд в чужие ноги. Слова обратили его мыслями в себя. Эрдас вновь вздохнул и попытался снова:       — Дендри. Дендри, может, наконец настало время поговорить? О том, что произошло тогда и что сейчас творится с тобой?       Чужой голос вывел его из дебрей памяти, обратил взгляд к лицу говорящего. Бежать больше не выйдет. Сейчас как никогда важно ответить прямо, не сбегать и не лукавить.       — Нет ничего, что бы мы ещё не обсуждали, — прошептали.       — Но тебя ведь до сих пор это волнует. Дело ведь в твоём новом облике, верно? Что тебя мучит?       Дендри пристально вгляделся в Эрдасово лицо. Участливое. Хочется верить, искреннее.       — Я не верю, что ты не понимаешь в чём дело. Ты единственный отмалчивался, когда все потеряли ко мне доверие; никак не отреагировал на… это, — Дендри развёл руки, демонстрируя чешую и перья, — хотя постоянно буравил их взглядом. Но, Эрдас, ты продолжаешь… Мне плохеет от мысли, что ты скрываешь презрение за приветливостью.       Лицо Эрдаса сделалось серьёзным, чуть не суровым. Он широко шагнул к Дендри, вперился взглядом в зыбкие глаза. Проговорил:       — Я никогда не презирал тебя. Слышишь? Никогда не ненавидел. Ты мне не враг. — Дендри напрягся, зажмурился, сдерживая рвущийся наружу шторм. — Вспомни, через сколько мы прошли. И до и после. Я этого не забыл. Да, ты действительно изменился, но это не меняет моего к тебе отношения. Я признался в чувствах тебе не в прошлом. А сейчас, тому Дендри, который поглотил Божью кровь.       — Перестань. Просто перестань.       Верно говорят, после долгого штиля наступает буря. Эрдас видел себя в зажавшемся человеке напротив. Это было так странно. Некое спокойное сожаление, понимание чужих страхов. Страшно довериться, страшно быть осмеянным, страшно получить нож в спину. Да, причины совсем разные, но итог один. Сейчас рядом с Дендри Эрдас чувствовал себя крайне уверенно. Словно он уже прошёл этот путь и знал, как правильней помочь.       — Можно мне обнять тебя?       Дендри поднял застывшее лицо. Полное неверия, оно открывало спектр сменяющих друг друга эмоций. Несколько секунд мужчины просто смотрели друг на друга. Пока в конце концов лицо не смягчилось и кивнуло. Боязно, но чужая непоколебимость будто не оставляла лжи места. Предательские намерения сопровождаются совсем другими выражениями лиц, другим голосом. Дендри застыл, молча наблюдал за чужими руками, которые обхватывали его тело наискось, почувствовал, как чужая голова улеглась на плечо, прижалась к его уху. Только обмякая в объятиях, Дендри понял, насколько был напряжён. Опущенные руки медленно поднялись вдоль рубахи, стиснули спину Эрдаса. Уютно. Больше прочего он любил именно объятия, медвежьи, сгрести близкого человека и стоять-покачиваться из стороны в сторону. Ему действительно этого не хватало.       Эрдас прислушивался к чужому дыханию и всё думал, как они раньше не замечали этих переживаний, кажущиеся сейчас столь явственными, очевидными.       — Куда ты планировал отправиться? Домой? Чем бы ты там занимался? — хриплый голос был тих и спокоен.       — Я думал навестить сестру... Я ж хотел был ревнителем, — Дендри устало посмеялся, — отправиться глубже в горы, превозносить Птиц, быть проводником их воли. А сейчас я даже не уверен, кому я верен больше: им или Богине.       Ладонь Эрдаса переместилась на чужую голову, закуталась в кудри.       — Почему ты сбежал от меня?       Дендри наклонил голову, лицом спрятавшись в надплечье. Голос его звучал глухо.       — Я не хотел прощаться с тобой. Я бы не смог посмотреть тебе в глаза.       Эрдас встрепенулся и глубоко вздохнул. Он засиял лицом, счасливый, крепче сжал мужчину в объятиях.       — Ты хотел бы остаться здесь со мной?       Дендри поднял голову, чтобы посмотреть в лицо Эрдаса. Румяное, спокойное. Намёков на шутку не было: ни в голосе, ни в мимике. Веки опустились, лбы соприкоснулись.       — Конечно, хочу. Но я не смогу вечно скрываться от людей и прятать своё лицо. Ты знаешь, как мне плохо одному; от одиночества я просто зачахну. В заливных так ко мне не отнесутся. Наоборот, я заживу лучше прежнего. Там мои силы откроют множество дорог.       Эрдас завивал чужие кудри на пальцы, не зная, что можно противопоставить этим словам. Дендри улыбался ласковым прикосновениям. Раньше с его волосами играли только мать или сестра. Чесали кожу, перебирали пряди, оттягивали и завивали кудри. Взглянув в вдумчивые глаза, Дендри коротко поцеловал Эрдаса. Его локоны защекотали скулы, отчего поясницу и бёдра закололо, заставив выпрямиться, с улыбкой выдохнуть. В воображении пронеслись образы их двоих, и Дендри сам не заметил, как спросил:       — Может, лучше тебе пойти со мной, Эрдас? — Он сам удивился своим словам, но после секундного молчания взволнованно продолжил: — Твоя фамилия запятнана, и мы оба знаем, через что тебе надо будет пройти, чтобы вернуть себе былую честь. А на севере никто не знает об А́ские, никто не осудит тебя. — Лицо напротив задумалось, нахмурив брови, опустилось, но Дендри участливо заглянул в глаза, добавил: — Я показал бы тебе свою родину.       Мимолётное недоумение сменилось улыбкой. Эрдас чуть отпрянул, трясясь плечами, зашёлся хохотом. Но вскоре смех утонул в поцелуе. Тягучем, как мёд, подобному долгожданной встрече. Эрдасовы губы терпкие, нежные, совсем не похожи на его, Дендри, вечно обветренные, сухие. Хочется коснуться кожи напрямую, но всё тело прикрыто рубахой – по кисти и горло. Поцелуй прервался на вдох. Эрдас огладил чужое лицо по контуру, касаясь чешуи. Дендри вздрогнул, но продолжил стоять неподвижно. Эти прикосновения волновали, но ему хотелось вновь почувствовать ту нежность, какую Эрдас дарил ему секунду до. Сам же мужчина перевёл фокус на виски, обитые алой чешуёй. Кожа вокруг них шелушилась и наверняка чесалась, подобно оной на ступнях и ладонях.       — Тебя волнует, как я к ней отношусь? — Реакции не последовало.       Ладонь наклонила голову оттягиванием за волосы, и короткие поцелуи опадали на нос, веки, вернулись ко рту. Губы коснулись скулы. После глубокого вздоха скользнули по чешуе вниз к напрягшейся от глотания слюны шее, поцеловали и её. Эрдас протянул руку в подол безрукавного плаща и сжал чужую кисть, огладив большим пальцем чешуйки.       Оттянув голову Эрдаса, Дендри впился жарким поцелуем. Все эти действия будоражили нутро, развязывали руки, что сжимали чужие пальцы и трогали потную спину под рубахой. Копящаяся все эти годы тяга друг к другу наконец нашла выход в беспорядочных прикосновениях, страстных поцелуях. Глубокие выдохи через нос в заминке поцелуя плавят разум.       — Если ты хочешь уйти незамеченными, надо уходить до рассвета.       Чужой прерывистый шепот возбуждает. Дендри с трудом сфокусировал взгляд.       — Ты таки пойдёшь со мной?       Эрдас глупо улыбнулся, качнул головой, стукнувшись лбами.       — Ты умеешь звучать убедительно. И… пойми, Дендри, ты дорог моему сердцу. Я не оставлю тебя-       Идущее следом «одного» утонуло в поцелуе.