иное

Когда идет тяжелый разговор в доме старосты, Аль-Хайтам думает, что был бы не против вот прямо сейчас разложить Сайно на том столе и посмотреть, как он будет извиваться под ним. Молить, стонать. Он же по прежнему такой шумный? Сайно ловит его взгляд через весь стол. Миг… Ноги на пояснице, жаркие стоны, его маленькие ступни, которые хочется поймать и облизать. Песчинки в волосах, аромат жаркой пустыни от смуглой кожи, светлые волосы, что разметались по поверхности. В реальности он раздраженно закатывает глаза аж до Мондштата и всем своим видом показывает, что думает об Аль-Хайтаме в данный момент. Нечто среднее между «как же с тобой трудно» и «похотливое животное». Аль-Хайтам на этот молчаливый обмен любезностями лишь дергает уголком губ и перекидывает ногу на ногу, как бы ненавязчиво под столом пиная при этом ногу Сайно. Наблюдать за тем, как он буквально закипает — забавно. Выводить его на эмоции в целом весело, если б за это платили, то Аль-Хайтам был бы самым богатым человеком во всем Тейвате. Но ему за это не платят. Не велика потеря, в принципе. Так вот… Стол выглядит прочным, и невольно вспоминаются все те места где он зажимал генерала, как тот осыпал его проклятьями, но после плавился в умелых руках и приходилось зажимать ему рот ладонью, чтобы на его стоны не сбегались любопытные уши. Его характер всегда был невыносим, а секс был самой яркой стороной их отношений, в целом не удивительно, что они разошлись так громко и быстро. Не сошлись во мнениях, методах, мировоззрении и в целом ещё в паре десятков вещей, которых хватит на вагон и маленькую тележку. — Давай, — его слова — плавиковая кислота, что разъедают кожу. — Разрушь ещё и это. Пусти на самотек ещё один план. Давай! Ломай, разрушь все вокруг себя… Это больно и неприятно. Ну или почти больно. Если б у Аль-Хайтама было сердце, он бы даже жалел и сокрушался над всем тем, что ему говорит Сайно. А потом он видит, чувствует, буквально ощущает кожей чужое напряжение, словно, даже среди пустыни слышит звон натянувшейся цепи на шее злобной псины, когда говорит, мол, готов стать заложником добровольно. Чужая глухая злоба и собственническое «мое» виснет неясным ореолом среди песков, а Аль-Хайтам готов хохотать в голос. Вот оно как, оказывается. — Хватит выглядеть таким самодовольным индюком, — позже в полголоса говорит Сайно. Он замирает у дома старосты, который почти наверняка пуст, хмурит брови и жмурит глаза от яркого солнца. Аль-Хайтам борется с глупым желанием заправить косую белую прядь тому за ухо. — Когда-нибудь, обязательно, — устраивая рука на чужом плече и ласково поглаживая загорелую горячую кожу, откликается он. — А сейчас… Не хочешь кое-что обговорить? Наедине? В тяжелом вздохе Сайно звучит набившее оскомину «Какой же ты ужасно сложный», «Ты меня достал», «Животное»… Но вслух он произносит кое-что иное: — Только недолго.