Горькая месть

Серебряная ложка звонко отбивала секунды о стенки фарфоровой чашки. — Кондратий Федорович, о чем задумались? — Да ни о чем, Сергей Петрович. — Вы уже десять минут размешиваете сахар. Друзья (или, если говорить точнее, две составляющие одних отношений) прятались от октябрьской непогоды в доме Рылеева. Они сидели за рабочим столом поэта в окружении книг и исписанной бумаги. — Не нравится мне всё это, князь, — Рылеев оставил в покое ложку и сделал глоток уже порядком остывшего чая, — чувствую себя игрушкой в руках этих временщиков. — Разве не этого вы хотели? — удивленно повел бровью Трубецкой. — Собственная квартира, престижная работа, слава, связи, покровительство Сперанского с Мордвиновым… — Да чтоб их! — Рылеев бросил ложку в стакан. — Теперь еще и генерал этот, Волконский. Я хотел заслуженной известности, князь! Творить в свое удовольствие, побуждать умы и сердца простых людей к переменам. Если бы я хотел и дальше прислуживаться — не бросил бы к чертям военную службу! Трубецкой глубоко вздохнул. — Кондратий, прекрати. Без поддержки верхушки все наши планы по свержению Романовых — ничто. Эти люди действительно способны повлиять на Александра, в отличие от нас с тобой. Мы — так, пешки в этой игре. Что там с Волконским, кстати? — Да ничего, — поэт встал из-за стола и начал медленно ходить по комнате, машинально рассматривая увешанные картинами стены, — утром был на завтраке у Сперанского. В разгар разговора к нам подошел Петр Михалыч и дал понять, что он может быть полезен в нашем с вами деле. Причем, знаете, так ехидно переглядывался с Михал Михалычем, будто что-то недоговаривал… — Кондратий Федорович, на тебя погода что ли так влияет? — улыбнулся Трубецкой. — Волконский удивительной чести человек, поверь мне. — Хотелось бы верить. Трубецкой подошел к Рылееву со спины и нежно приобнял за плечи. — Осталось подождать совсем немного, родной. Чем больше связей «там», тем выше вероятность успеха. Рылеев, продолжая рассматривать холст, улыбнулся. Утро в Петербурге вышло туманным. Корнет Свистунов, будучи разбуженным в пять утра Ипполитом (младшим из Муравьевых-Апостолов), с крайне недовольной гримасой шагал в сторону набережной реки Мойки. — Поля, черт тебя подери! Думаешь, твой кумир обрадуется визиту в такую рань? — Петр Николаевич, в своем письме он указал, что ожидает меня с утра. Понимаете, он сам пригласил меня к себе домой! Нет, вы ничего не понимаете, — Ипполит говорил с таким вдохновением, будто с минуты на минуту совершится главное событие в его жизни, — сам Рылеев! Понимаете, РЫЛЕЕВ! — Лет в тридцать будешь вспоминать сей момент со смехом, если не с чувством дикого стыда, — закатил глаза Свистунов, — Поль, ты чего? Обиделся что ли? Обиделся? Ипполит молчал. — Ладно, вон тот дом, видишь? Зеленая дверь. Второй этаж. Ты уже взрослый мальчик, дальше сам разберешься куда идти, — Петр похлопал Ипполита по плечу. Туман рассеялся. Князь Волконский подошел к окну своего кабинета. Улицы столицы постепенно оживали: один торопился на ярмарку, другой неспеша прогуливался по застеленной огненной листвой каменной кладке, а третий… третьим был Трубецкой, который держал путь на встречу с Петром Михайловичем Волконским. Генерал выглядел уставшим — всю ночь он сидел за бумагами. Дверь его кабинета тихонько скрипнула. — Доброе утро, Ваше сиятельство, не помешаю? — в дверном проеме показалась фигура Трубецкого. — Добрее и не придумать, — вздохнул Волконский, — заходи. Как ваш друг Кондратий? Рад, небось? — Рылеев в смятении. Такое с ним случается. Отойдет. — Присаживайтесь, чего стоите, — генерал, перебирая бумаги, кивнул в сторону дивана. — Да-да, конечно, — Трубецкой смущенно присел на край дивана, — Петр Михайлович, вы не волнуйтесь за Рылеева, он хоть и тот еще хвастун, но про вас не скажет ни слова, я ручаюсь за него. — Вы, князь, и про Сперанского в свое время так говорили, — Волконский, наконец, оставил в покое документы и сел рядом с Трубецким, — и что мы имеем? Весь Петербург знает об их теплых отношениях. Удивительно, что Аракчеев еще до него не добрался. Или уже добрался, но копит компромат и поджидает подходящего момента. Трубецкой громко сглотнул. — Что вы делали сегодня ночью, князь? — внезапно спросил Волконский. Трубецкой на мгновение замялся. — Спал, ваше сиятельство. — А я ни на минуту глаз не сомкнул! Бумаги свои по тысяче раз проверял, не подписал ли чего лишнего. Времена нынче пошли такие, что от любого ждешь подлости. Особенно в этом преуспевает граф Аракчеев. Чует мое сердце, я в его списке следующий. — Петр Михайлович… — Тшш… — Волконский поднес указательный палец к губам Трубецкого, — не нужно меня успокаивать. Ваши слова ничем не помогут. Считанные сантиметры разделяли лица мужчин друг от друга. Волконский пристально смотрел красными от бессонницы глазами на Трубецкого, а тот, в свою очередь, не знал, куда отвести взгляд. — Я успел назначить вас дежурным офицером главного штаба армии, — с придыханием произнес генерал, — не благодарите. Трубецкой почувствовал, как его руки начинают дрожать. Он поднял взгляд на Волконского. — Я правда, очень благодарен, вы даже не представл… Волконский сжал пальцами подбородок князя. Трубецкой вцепился в обивку дивана. Генерал с жаром приник к губам Трубецкого, параллельно расстегивая пуговицы его мундира. Трубецкой не раз ловил себя на мысли, что ему симпатичен Волконский. Строгие черты лица, темные вьющиеся волосы и, вместе с тем, невероятно добрые глаза, выбивающиеся из остального образа. Он понимал, что перед ним прямая противоположность Рылеева, славящегося мягкими чертами лица, но дьявольски хитрыми глазами. Глаза Рылеева. Это отдельное место в сердце Трубецкого, которое занять не способно ни что. Князь взял себя в руки и отстранился. — Петр Михайлович?.. — Пожалуй, мне нужно вздремнуть. — Волконский тоже отстранился. — Ступай с богом. Трубецкой кивнул и покинул кабинет. Уже будучи на улице, он заметил, что пара средних пуговиц его мундира расстегнуты. Князь старательно пытался переварить все то, что произошло сегодня в канцелярии. Уж не прав ли был Рылеев, уверявший, что все мы — чьи-то подстилки? Трубецкой остановился и посмотрел в сторону Зимнего дворца. Бегаешь перед чиновниками чуть ли не на коленях, лишь бы они внемли твоим просьбам и обратили внимание на недооцененного поэта; то одному, то другому словечко замолвишь за своего ненаглядного, а ненаглядный даже «спасибо» не скажет. Сергей Петрович страдал излишней рефлексией (и созданием проблем из ниоткуда). Трубецкой жадно втянул носом воздух и направился к Рылееву. — Кондратий Федорович? Вы тут? Рылеев вышел из спальни. — Не поверите, мой любезный, какие люди были сегодня у меня в гостях! Имя Ипполита Ивановича Муравьева-Апостола вам ни о чем не говорит? — Да ладно! — Трубецкой удивленно распахнул глаза. — Признаться, я сам его пригласил. Не думал, что мальчишка так быстро откликнется на приглашение. — С этими словами Рылеев опустился на четвереньки и заполз под стол. — Овидий, мой хороший, пойдем на ручки к папеньке! Трубецкой уставился на филейную часть тела поэта. — Сережа, — Рылеев вылез из-под стола с котенком в руках, — ты не представляешь, какими влюбленными глазами смотрел на меня этот славный мальчик. — Ты про кота? — Про Ипполита я! Сказал, что напечатал его переводы в первом выпуске «Полярной звезды». Предложил сотрудничество на выгодных условиях, так он от моих денег отказался. Говорю же, славный мальчишка! — Господин литератор, это все очень благородно с вашей стороны, но пообещайте мне, что не будете запудривать мозги Поле. — Побойтесь бога, князь! — с укором воскликнул Рылеев. — Я, между прочим, тоже с хорошими новостями пришел: Волконский назначил меня дежурным офицером главного штаба армии. Кондраш, он невероятный человек! — Мне уже можно начинать ревновать, или дождаться появления чужих волос на мундире? — усмехнулся Рылеев и положил котенка обратно на пол. — В таком случае, нам есть что отметить, князь. Откроем бутылочку? — Разумеется, друг мой, разумеется!