Лицо смерти

Я с яростью сбрасываю со стола все бумаги и начинаю глубоко дышать, подавляя желание сделать то же самое с ноутбуком. Трясущуюся руку кладу на мышку и по одной закрываю вкладки. В экране выключенного устройства отражается моё лицо. Брови находятся в ассиметричном положении, губы поджаты, левый глаз дёргается. Удивительно, как гнев искажает человеческую наружность. Кто бы так мне воображение исказил. Я ничего не могу из себя выжать. «Чтобы было страшно» - ха, просто сказать. Не может такого случиться, что я полностью исчерпала свою, казалось бы, богатую фантазию. Никогда моя писательская деятельность не сталкивалась со столь длительными застоями. Что ещё нужно для хоррора? Брезгую называть свои произведения «страшилками». Звучит как жалкая байка про гроб на колёсиках или того хуже, кривое инфернальное существо. Хотя, некоторым достаточно и этого. С другой стороны, чем я отличаюсь. Восставшие мертвецы? Создания преисподней? Мистические явления? Древние проклятья? Кровавые сцены? Графичное насилие? Господи помилуй, как оригинально. В чём суть человеческих страхов? Искажение действительности, привычных форм. Страх неизвестности. Страх смерти. Когда я в который раз садилась за клавиатуру и легко, точно играя на пианино, переносила свои мысли на экран, мне ни разу не удалось передать истинный облик смерти. Я знаю, как она выглядит, как пахнет, как забирается под кожу и давит на сердце, переворачивая всё вверх дном, как любит всё нежное и хрупкое, такое, как жизнь. Но Я НЕ МОГУ. Просто не могу даже мельком представить её лицо. От мыслей меня отвлекают звуки стрельбы снаружи. – Сколько можно, вашу ж мать… – я тихо прошипела эти слова себе под нос и грубо, но всё ещё весьма аккуратно захлопнула ноутбук. Вместе со стулом повернулась к зеркалу – только чтобы загладить назад спавшие на лоб тёмные волосы. Стрельба к тому времени уже умолкла. Я накидываю пальто и выхожу на пустынную улицу. Тянет мерзким прогорклым запахом. Ветер метёт пыль по блёклому серому асфальту, гоняя драный полиэтиленовый пакет. Мне быстро надоедает сей унылый пейзаж, поэтому я разворачиваюсь и направляюсь к лесополосе. У стены деревянного сарая замечаю скрючившуюся фигуру человека, одетого в камуфляж. Он меня не видит. Подхожу ближе. Он поднимает голову и одаривает меня мутным взглядом. Его лицо необычно бледное и осунувшееся. Рукой солдат придерживает разорванный живот, стараясь не выронить выпадающий кишечник, который настолько оголён и уязвим, что сквозь тонкие коричневатые стенки я могу видеть сгустки переваренной еды. По нему видно, что он уже не жилец. Мужчина невнятно бормочет и делает попытку подползти ко мне, показывая дрожащим пальцем то на меня, то на внутренности, вываливающиеся из окровавленного разреза на животе. Он совершает напрасные попытки встать, стонет и снова падает на землю, сжавшись в позу зародыша. – Не мучайте себя. – мне не понятно, отчего он так отчаянно хочет встать. Он кряхтит, после чего, наконец, заговаривает. – Вы… Вы кто? – умирающий передёргивает плечами, словно ему холодно. – Кто… – он застывает с открытым ртом. – Я здесь живу. Услышав эту информацию, он на секунду меняется в лице, приобретая более здоровый оттенок кожи. Но всего на секунду. Он мне не поверил. – Это невозможно. Весь последний месяц в этом округе перестрелки. Местных… давно эвакуировали… – А вы мне не мешаете. Солдат не отвечает, а только ёрзает на месте, шумно сглатывая. Быстро пробегается по мне глазами, и, кажется, замечает что-то, что его заинтересовало. – Я вижу, у Вас при себе… револьвер?.. – его речь бессвязна, он устал и глотает слова, отчего они звучат как сдавленный стон. – Вы очень наблюдательны. – я уже знаю, о чём он меня попросит. – Мне неудобно просить, но… девушка, пожалуйста, застрелите меня. Я так больше не могу. – мужчина подаётся мне навстречу. Я слегка киваю. Он криво улыбается. – Вы меня убьёте? Да? Да! – он стягивает с себя шлем и прижимает его к груди. Я снимаю револьвер с предохранителя. – Да простит Вас Бог. – умирающий зажмуривается и наклоняет голову вперёд. Выстрел был достаточно громким. Благо, калибр у меня маленький, поэтому солдату не вышибло мозги. Пуля оставила аккуратную дырочку. Я достаю носовой платок и тщательно вытираю руки. Кровь заливает землю. Я снова направляюсь к лесу. Кажется, я уже совсем ничего не чувствую. Вот только эта вонь. Я сворачиваю в сторону и иду в чащу. Выбравшись в выцветшее сухое поле, я замираю – мне начинают слышаться всхлипы. Вдали копошится серо-зелёный комочек. Я подбираюсь к нему. Подойдя, я присаживаюсь на корточки. Комочек испуганно оборачивается. Я сталкиваюсь с глазами. Прекрасными голубыми глазами. Это молодой парень, на вид лет восемнадцати – вероятно, новобранец. Он сидит в обнимку с трупом. Присмотревшись, я понимаю, что на мертвеце вражеская военная форма. По лицу голубоглазого мальчика текут слёзы и сопли. Он плачет и просит у трупа прощения. Я убираю его правую руку с мёртвой головы. Парень смолкает. Тем не менее, по нему понятно, что он просто стесняется вот так плакать при посторонних. Его нижняя губа дрожит, как у расстроенного ребёнка. Мальчик выглядит очень трогательно. Даже измазанный чужой кровью. Даже на этой войне. Хотя какая это война – фарс. По крайней мере в том виде, в котором она предстала предо мной сейчас. – Он Вас не слышит. – я терпеливо жду ответа. Очень уж нетипичным мне показалось происходящее. Новобранец смотрит на меня долго. Наконец, он отворачивается и прижимается лицом к плащу, покрывающему плечи мертвеца. Тут же начинает содрогаться в рыданиях и выдавливать из себя слова. Я не понимаю, с кем он говорит – с мёртвым телом, со мной или сам с собой. – Что я наделал… Прости меня. Прости. Пожалуйста, прости… – бормочет он в воротник. – Если бы я знал, если бы я только знал... тебя немного дольше… Я с интересом наблюдаю, что будет дальше. – Если бы всё можно было бы изменить, я бы снова этого не сделал. Я клянусь, я тебя не забуду… я буду вспоминать тебя каждый день, я… – юноша таращится себе под ноги. – Фу. Это даже звучит пошло. – я ловлю на себе удивлённый взгляд. – Грубо и банально. А не то, что ты подумал. Новобранец разжал руки и труп плюхнулся на землю, как мешок с картошкой. Это место явно не для него. Юноша шмыгнул носом и стал тихо бормотать что-то про стычку с отрядом противника и своего раненного в живот старшего товарища, оставшегося на окраине поселения. Я посчитала себя достаточно тактичной, чтобы не упоминать о недавней ситуации. Рыдания стихли, и вокруг уже слышались голоса, доносящиеся со стороны озера. Я оглянулась, ища глазами тех, кому принадлежали голоса. Они стояли в отдалении, метрах в двадцати от меня. Отряд, к которому, судя по всему принадлежат убитый мной раненый и этот голубоглазый, состоял примерно из пятнадцати человек. Что-то мне подсказывает, что раньше их было куда больше. Пожилой человек в центре выглядит взволнованным. Он единственный из отряда подходит ближе – заметно, что он хочет что-то сказать, и сильно по этому поводу переживает. Я поднимаюсь с земли и оттряхиваю полы пальто. Старик мельком меня оглядывает и зовёт подойти остальных. Юноша подле меня испуганно понимает голову. Что-то определённо не так. Солдаты слишком молчаливые. – Ну? – не выдерживает один. Старик хмурится, и его и без того морщинистое лицо становится похоже на мятый пергамент. Его глаза бегают. – На нас летит ядерная ракета. – он сказал об этом спокойно, так, словно обсуждал, что собирается есть на обед. – Уже близко. Гробовое молчание. По лицам присутствующих прокатился весь спектр человеческих эмоций. – Я не знаю, зачем обстреливать небольшое поселение, где всего 15 вражеских и столько же своих. – пожилой солдат заметно поник. Мы уже никогда не узнаем. Кто-то заикнулся про бомбоубежище. Старика такое заявление рассмешило. – Я извиняюсь. Какое бомбоубежище? От ракеты массового поражения? Да здесь одна воронка будет 100 метров в диаметре и 15 в глубину. – он говорит это, нервно посмеиваясь, и отворачивается. Из кустов вылезают перепуганные военные, одетые, как человек, убитый новобранцем. Вылезают и просто садятся на сухую, поросшую травой землю. Голубоглазый снова начинает плакать. Я вижу в небе небольшую чёрную точку. Улыбаюсь. Атмосфера здесь насквозь пропитана смертью. Такого вдохновения у меня ещё никогда не было. Весьма жалко, что я упускаю возможность это записать. Точка в небе увеличивается, как расширяющийся зрачок. Приобретает очертания. Она смотрит на нас. Смотрит и улыбается, а я из вежливости улыбаюсь в ответ. Чувствую, как мою ногу что-то вцепилось. Это тот самый юноша, трясётся, прижимаясь щекой к моей ноге, отчего на штанине начали появляться мокрые пятна от слёз. Я, не задумываясь, кладу руку ему на голову. Самые счастливые сейчас, наверное, мой недавний уже мёртвый знакомый и безымянный труп под ногами, лежащий в такой позе, что живому так было бы максимально неудобно. В поле стоит кучка людей, отвернувшихся, спрятавших глаза. Только несколько из них смотрят прямо ей в лицо. Оно, бесспорно, безумно красиво, но второй раз ты это увидеть не захочешь.