Не то страшно, что с виду некрасиво

      Ноябрьский день короток, темнеет рано. А тут ещё непогода взыграла, поутру небо нахмурилось, угольные тучи наползли на шпили замка, да так и повисли на них, а к ночи разбушевалась метель. Швыряет в стрельчатые окна пригоршни колкого снега, завывает в трубах, да так протяжно, будто стонет кто. В полях по усохшей стерне вьётся юркими змейками позёмка, потерявшие покров деревья гнутся под порывами ледяного ветра.       В покоях тепло. Уютно трещат в камине поленья, взрываются на них капли смолы, выбрасывая фонтанчики искр. В свете ламп под шелковыми абажурами в гостиной расположились двое. На покрытой винного цвета ковром просторной кушетке растянулся с книгой златокудрый царевич, читает легенды о героях, что прославили себя подвигами. В кресле с прямой спинкой подле резного стола из морёного дуба сидит Кощей. Сосредоточенно изучает пожелтевший от времени манускрипт на рисовой бумаге. Значки букашками расползаются вокруг рисунков, нанесённых тонкой кистью. Где-то поистёрлись — не разберёшь. Но не торопится тёмный владыка, времени у него достаточно.       Ванюше уже прискучило куковать на промозглой погоде среди голых полей и стылых лесов, он бы уже упросил чародея перенестись в какие другие земли, где и потеплее, и позатейливей. Но приходится коротать время за книгами да в ученье, изредка балуя себя конной прогулкой, пока тёмный повелитель дожидается обоза с данью от народа, которому покровительствует.       Несколько лет назад в такой же день прибыл к нему и сам царевич с тремя подводами, да и задержался. Возвратился, правда, домой, но так манил его образ таинственного чародея, что сбежал Иван из родного терема, а после остался жить с Кощеем. Вот он задумался, заложил фолиант шелковой плетёной закладкой, замечтался. Крутит на пальцы кудри свои золотые, отросли чуть не до плеч, да Кощей не позволяет стричь, нравится ему перебирать локоны — «злато моё» называет их. А те, что сострижены, в особый ларец убирает, зачем — неведомо.       Чуть скрипнуло кресло, это Кощей расправил плечи. Потёр глаза, аж рябит от нечётких знаков, нелегко расшифровывать письмена-то. Привычно бросил взгляд на царевича. Залюбовался гибким станом, стройными ногами в атласных штанах, оголивших задранные кверху изящные лодыжки. Розовыми ступнями с жемчужинками пальцев. Тонкими перстами, что кудри теребят. Потеплело на душе. Не один он больше в своём чёрном замке. Да и во всём свете больше не один. — О чём задумался, душа моя? Оборотился Иван, уж давно он хотел поговорить, да не смел первым слово молвить, дабы не отвлекать от важных дел. Но раз тишина нарушена, то можно и сказать. — Да вот дума у меня есть одна. Но, боюсь, сочтёшь за глупость. — Не грех спросить, неведение не есть зло. Куда хуже с умным видом о том толковать, о чём понятия не имеешь. Так что тревожит тебя? — Ну, не обессудь. Вот про тебя чего не болтают: и зол, и страшен, и гневлив, и душегубец. А оказалось-то совсем наоборот. А вот про другое тоже врут? — Про что же? — Ну вот хоть лешие или водяные, баба Яга опять же. Кто сказывает, что она в лесу дремучем живёт, человечиной питается, зелья зловонные варит. А уж если ей кто на глаза попадёт, изведёт. Правда ль? — Правда, Ванюша, бывает разная. Кто-то меня чёрным страшилищем видит, а ты вот иначе увидал. Так и с Ягой всё непросто. — А она есть, Яга-то? — Есть, как не быть. — А довелось тебе видеть-то её? И впрямь страшна, как люди говорят?       Кощей поднялся со своего кресла, обошёл стол и сел на край кушетки, расслабленно откинулся на подушки. Царевич пристроил подбородок на ладони и с горящими от любопытства глазами приготовился слушать. Страсть как любит он рассказы чародея о давних временах и далёких землях. Будят они воображение царевича, заставляют думать о радостях земных и пороках людских. — Впервые встретился я с Ядвигой, так звали её в те времена, когда ей было почти столько, сколько тебе сейчас. Жила она в дальних землях, у скалистых утёсов, где зимы суровы, а лето коротко, и холодное море бьется о белые скалы. — Севернее нас, выходит? — Верно, молодец. И была она прекраснее всех дев, каких её народ знал. Стройна, ловка, движения подобны ветру в листве, а голос — что трели лесных птах. Волосы цвета серебра плащом укрывали плечи, кожа белее облаков, а щёки как лесная земляника, что только начала наливаться спелостью. Глаза — озёрная вода в солнечный день. — Это ты про Ягу рассказываешь? — Потерпи, слушай дальше, — рука Кощея привычно легла Ивану на шею, пальцы легко прошлись по вороту рубахи. — Так вот, как вошла Ядвига в возраст, стали к ней свататься женихи. Самые смелые воины, самые сильные богатыри, самые умелые мастера. Но ни к кому из них не лежало сердце прекрасной девы. Но однажды, когда она с подругами собирала ягоды на опушке леса, проезжал там юный королевич, сын тамошнего владыки. Остановился он и попросил у девушек ягод полакомиться. Как увидал красавицу Ядвигу, так и взыграла в нём кровь. Решил во что бы то ни стало заполучить красавицу. — А он хорош ли был собою? — Видный был, верно. Стал он наведываться в поселение, где жила Ядвига. Привозил подарки её родне, ей ожерелье с самоцветами на шею повесил. Закружилась у неё голова от внимания знатного вельможи. Но на ухаживания его отвечала она с подобающей скромностью. И братья старшие честь её охраняли, не позволяли наедине им видеться.       Тогда королевич решил в жёны её взять. Всё по обряду сделали, жертву принесли богам, и увёз он Ядвигу в свой замок. — Ой, как складно у них вышло! — Не торопись, Ванюша. Ещё не конец истории. Сам-то король тогда на войне был, сына за себя оставил землями повелевать. А когда вернулся, рассвирепел. Не такой жены он хотел наследнику. Да и королевство их обеднело, истощили его войны. И сговорил он за сына дочь другого короля, куда более могущественного. Как ни жаль было королевичу, но отказался он от красавицы Ядвиги. Да и натешился уже с нею, прельстился богатством и властью, что новый брак ему обещал. — И что же стало с ней? Не убил же он её? — Полагалось убить, верно догадался. Велено было Ядвигу связать и с утёса в море сбросить. Но воин, которому то поручено было, пожалел красавицу, отпустил в лесу. Впрочем, подробностей я не знаю. Не могу исключить, что не из одного благородства он так поступил. От этих слов Ваня смутился, догадался, о чём толкует Кощей. Щёки заалели, закусил губу. Молвит: — Это ж бесчестье для девушки! — Ещё какое! В родную деревню не вернёшься, за мужа отдана. Одной не прожить. Сколько могла, скиталась Ядвига по лесу. Травами и корешками питалась. Ушла из своих земель, от стыда и отчаянья. Передвигалась по самым непроходимым зарослям, лишь бы от людей подальше. Ведь все те, кто встречались ей, не пожалели бедную девушку. Мужчины норовили надругаться, воспользоваться её красотой и беззащитностью, женщины видели в ней соперницу и гнали прочь. Но больше всего жгла ей сердце обида. Поверила она словам королевича, отдала ему своё сердце, и так жестоко поступил он. И вот тогда, когда жизнь ей стала совсем не мила, собралась она окончить свои дни хоть в студёном озере, хоть с обрыва кинуться на камни. И встала она на колени, воздела руки к небесам и молвила: «За что мне такое наказание? Никому я зла не желала, жила по обычаю, почитала богов и старших. А теперь напоследок прошу ниспослать кару моему обидчику!» И грянул гром, и было ей видение. Вроде как опустилось перед ней золотое облако, и вышла оттуда женщина. И такая сила от неё исходила, что пала на землю Ядвига. — А не сон то был? — Может, и сон. Но больше похоже на то, что явилась ей Зарань, дочь солнца. — И что же дальше-то было? — Царевич так расчувствовался, что подобрал ноги, обхватил их поверх коленей, смотрит Кощею в глаза, продолжения ждёт. — Сказала ей Зарань, что может покарать обидчика. Но должна Ядвига сделать ей подношение. — А какое ж подношение? Она же странствовала и никакого богатства у неё не водилось. — Было у неё сокровище, и именно его хотела Зарань. — Я понял, повелитель мой, красота её! — Верно, Ваня. Забрала дочь солнца красоту, но взамен дала ей мудрость, дар врачевания, власть повелевать растениями и зверями лесными и много ещё чего. И сгорбился стройный стан девы, повисли серебряные пряди седыми космами, почернела кожа, нос сделался крючком, подёрнулись тусклой пеленой яркие очи. Ушла она в чащу леса, и стала жить там отшельницей. А чтобы люди не тревожили её, оградила своё жилище частоколом, да распустила слухи, что проклят будет всяк, кто к нему подойдёт. — Так она ж, сказывают, людей ела, а черепа на колья насаживала. — Черепов по лесу и так достаточно, Ваня. Кого медведь задрал, кто сам заплутал, а кого и стрела догнала. А уж на колья и насадить — не велико прегрешение. — Но всё же ходили к ней люди-то? Недаром слух про неё пошёл. — Ходили. Кто с чёрной мыслью являлся, того отваживала она, а кто с бедой, тому, случалось, и помогала. От хвори лечила, советы давала. Всяк зверь и птица, и тварь малая могли у неё найти и корм, и защиту. — Так она, выходит, тоже бессмертная, коли доселе жива? — Долгие лета прожила она, верно, но бессмертия не дала ей Зарань. — Так и поныне ж, слыхал я, видят люди Ягу-то. — Не всё так, царевич, не всё так. Дар этот передать можно. Если какую девушку незаслуженно обидели, да найдёт она путь к жилищу Яги, то может та исполнить одну её просьбу, а избранной передать свой дар. В обмен на её красоту. — А куда ж красота девается? — Так Зарань забирает. — Выходит, не злая Яга-то? И уродливой она из-за злобы чужой стала? — Верно мыслишь, Иванушка. Злоба людская — страшная сила. — А что ж с тем королевичем сделалось? Как покарала его дочь солнца? — Лютую смерть он принял, и проклят был род его до седьмого колена. И земли его запустели от набегов и бурь. — Воистину, каждый поступок последствия имеет, — задумчиво молвил царевич, склонив голову. — Не грусти, душа моя, поди ко мне, — притянул его за плечо Кощей.       Иван послушно потянулся к колдуну, обвил его шею руками, прижался к плечу. — Вот и твой поступок изменил твою судьбу. Жил ты в тереме, горя не знал. Одна забота была — веселись да радуйся. Младший же сынок, общий любимец. А теперь сидишь в мрачном замке, голову ученьем мучаешь, да ещё истории мои грустные слушаешь. — Что ты! — встрепенулся Иван. — Разве ж та жизнь лучше была?! Рос я балбесом, не знал ничегошеньки. А теперь мне какие миры открылись! И всё благодаря тебе!       Помолчал с минуту и, смягчив взор, добавил: — Я за один миг с тобой готов всю свою прошлую жизнь отдать! И даже если выгонишь меня, ни одного дурного слова о тебе не скажу! Век тебя благодарить и помнить буду.       Что-то сверкнуло в глазах Кощеевых. То ли отблеск свечи, то ли слеза навернулась. Прижал он к сердцу кудрявую головушку, поцеловал в золотые вихры. И молвил чуть слышно: — И я, душа моя, и я.