Любовь и время

Зуко любил Катару. Ему потребовалось много лет, чтобы признаться себе в этом. Много лет он боролся с собой и своими чувствами, много лет его снедала ревность, зависть и бесконечное чувство вины. Но как только он смог признаться в этих чувствах самому себе, все это отступило, а со временем и отпустило вовсе. Да, он любил ее. Но эта любовь не имела ничего общего со стремлением обладать. К моменту, когда он полностью осознал свою любовь, у него была семья, и была семья у нее. И он смирился с этим порядком. Он смирился с тем, что она любит и всегда будет любить Аанга — его лучшего друга. Он смирился с тем, что он любит Мэй — как супругу, как человека, который был рядом все эти тяжелые годы и все эти сложные решения; как женщину, подарившую ему смысл жизни — его единственную дочь. И все же он никогда не переставал любить Катару. Сколько бы лет они ни были в разлуке, сколько бы раз они ни стояли рядом на похоронах близких, когда старость стала брать свое. Он любил смотреть в ее глаза — голубые, глубокие, яркие даже тогда, когда начали белеть волосы. С годами он перестал желать касаться ее, перестал изводить себя терзаниями, когда они подолгу не виделись. Он любил держать на руках ее детей, и привык не мучиться собственничеством, когда узнавал, что она беременна снова. Его высшей ценностью стало ее счастье. А ее несчастье — собственным горем. Когда она потеряла третьего ребенка, что должен был родиться через год после Каи, он долго страдал и мучился от боли, которая стала его по умолчанию. Именно тогда Мэй все поняла. — Я знаю, Зуко, — сказала она тогда, сидя перед ним в кресле в их спальне. — Я знаю, что если бы я потеряла ребенка, ты бы не так изводился. Но я не сержусь. Я знаю, что ты невластен над этим. Это было правдой — он был невластен над своим чувством. Но он был бесконечно благодарен жене за то, что между ними ничего не изменилось. До самой своей смерти Мэй была ему верным другом и опорой во всем. И он не солгал ей, когда сказал, что любит, сжимая ее руку в последний раз. Они с Катарой не виделись долгие годы после смерти Аанга. Но его чувство не утихало, и когда он прилетел на Южный полюс, оно все так же заставляло его сердце биться чаще. Она встретила его, как одного из немногих близких людей, что у нее остались на этом свете. — Знаешь, — сказала она ему как-то вечером, когда они пили чай и смотрели на звезды вместе, — теперь, когда мы наконец повидались, я чувствую, что могу умереть спокойно. В их возрасте смерть перестала казаться карой, ужасом и тем, чего следовало бы избегать. Они оба уже давно смирились с тем, что скоро уйдут. — Я любил тебя всю жизнь, — именно так он признался ей в первый раз: когда они оба были уже стариками, призрачной тенью прошлого. — Я знаю, — она улыбнулась и сжала его руку в своей. — Спасибо. Он уехал, а через несколько месяцев она умерла. Тихо и мирно, окруженная детьми, ушла в тот мир, где ее ждал единственный человек, которого всю жизнь любила она. И как бы ему ни было больно, Зуко был счастлив за нее. В ту ночь он долго сидел на скамье во внутреннем дворе замка, у тихого, крошечного пруда с уткочерепахами. И тогда он понял, что и его больше ничего не держит на этом свете. Вода сверкала и отражала свет звезд высоко на небе, и ему казалось, что две звезды светят особенно ярко, как бы подмигивая ему из другого мира. Скоро мы встретимся, мои любимые люди. Скоро мы снова будем вместе. В мире, где любовь не принадлежит никому. В мире, где мы будем снова молоды и свободны. Только… подождите меня еще чуть-чуть.