Мох

      Это не первый их побег из приюта. Тот был весной, через два удивительно долгих — до этого время шло почти незаметно, больше цикла протекло, словно вода сквозь пальцы — месяца со дня их появления там. Сейчас же почти середина осени.       Весной у них не было плана. Они лишь дождались, когда ни в комнате, ни под окнами никого не будет, и вылезли, цепляясь за что попало: колючие ветви сухого плюща, крупные трещины на серой стене, выступающие подоконники, рискующие проломиться под детским весом — не зря воспитательницы всегда запрещали по ним лазать. Когда потом спрашивали — отвечали кратко, но честно. И ловили недоверчивые взгляды. Взрослые говорили, что все, кто в прошлом сбегал, использовали черные ходы, лестницы, веревки… по старой, почти гладкой стене ползти еще не решались. «Это все равно, что сразу выпрыгнуть со второго этажа. Неужели вам не было страшно?» Близнецы тогда только молча переглядывались. Не было ни страшно, ни больно, разве что долго заживали ободранные исколотые ладони. Такая мелочь. Им доводилось приносить и большие жертвы ради побегов.       Сейчас план есть. Ну, был, когда петляли по коридорам, а потом и со двора, за ржавые ворота. И все-таки без плюща старое здание еще безжизненнее и серее. А когда убрали внешние подоконники, воспитанники потеряли один из немногих отголосков собственных, еще когда-то теплившихся в них красок: ежедневное угощение пернатых друзей. И обиделись почему-то на близнецов. Они же оказались виноватыми и в том, что с тех пор за каждым ребенком присматривали, как за особо опасным заключенным. Что ж, к осени контроль ослабили — точнее, еще к середине лета. Ненадолго же их всех хватило. Попричитали и вернулись ко взрослым делам. За стиркой да игрой в карты трудно заметить планы лестниц, выводимые на пожелтевших листках зелеными мелками.       Весной не было ни страха, ни волнений, ни сомнений, ни тревог. Они до сих пор помнят, как бежали почти по той же дороге в то же дозакатное время: где-то наверху, в уже одетых кронах шумел ветер, а они петляли между толстых стволов цвета невкусных конфет, какие в приюте на десерт давали, и не заботились ни о чем, кроме необходимости бежать вперед. Не позаботились и о том, чтобы сбежать с дорожки куда-нибудь в сторону, хотя бы в колючие кусты. Главная их ошибка тогда.       Сейчас откуда-то взялись и тревоги, и сомнения. Да и ветер словно спустился вниз: неинтересно ему уже играть с поредевшими кронами, принялся свистеть между стволами, обдувать непокрытую детскую спину да путать волосы. Теперь, когда известно, что бывает за побег, беззаботно бежать уже не получается. А если снова найдут? А если снова поймают? Надо не забыть свернуть с дороги. А потом еще, и еще, и следить, чтобы сзади трава не приминалась. Теперь почему-то и другие, совершенно ненужные мысли, на которые весной близнецы и внимания бы не обратили, в голову лезут. Вроде облаков, которые подозрительно сереют к серединкам, да колючек, набившихся в ботинки. И какое им до этого должно быть дело? А все ж мешают почему-то.       В конце концов они, чуть не выколов глаза в паутинках дикого шиповника, скатываются в какую-то яму и бессильно раскидываются между огромными, покрытыми мхом корнями дуба. На них лежать не так холодно, как на голой и сырой земле. А мох еще и мягкий — уж поуютнее кроватей в приюте — и красивый: того же тусклого темно-изумрудного цвета, что и волосы близнецов. Им обоим он всегда очень нравился: и на прогулках, и на картинках из книжек, изредка проходящих через их руки. Жалко, никогда не разрешали приносить его с собой в комнату.       Долгое время ни один из них не произносит ни слова. Только ветер все больше шумит, заставляя ежиться.       — Скоро начнется самый противнючий из дождей, — наконец, хрипит первый детский голосок. — Тот, что мелкий такой.       — И что же нам теперь делать? Если сунемся к городу — нас сразу поймают. Если останемся — промокнем.       — Не поймают, если будем прятаться. Мокнуть всяко лучше, чем возвращаться! Не забывай, Лотти, мы не ноем.       «Лотти» вздрагивает, потому что прекрасно знает, что по именам они другу к другу обычно не обращаются. Их и именами-то называть смешно — так, клички, данные приютскими детьми. И, тем не менее, первая попытка придумать обращение к ним, после длинных номеров да непонятных символов. Это ощущается не лучше и не хуже, но просто иначе, непривычно. Как и все, связанное с приютом.       До приюта им едва ли приходилось контактировать с другими детьми: в клетках-то легко было отмолчаться, все понимали, что положение подопытных крысок не располагает к общению. Дети из приюта же постоянно липли к ним, пытались познакомиться, потрогать, без конца задавали какие-то вопросы. И сама жизнь стала какая-то… непонятная. Каждый день одинаково бессмыслен: сон, еда да бесцельное шатание то по комнатам, то по двору. Никакого запаха металла и препаратов, сырости, паутины (если не приглядываться к некоторым углам), а такая привычная боль возвращается лишь в кошмарах. Единственное, что теперь напоминает о прошлой жизни — процедуры лекарей. Инструменты до сих пор страшные.       Уж лучше бы их все же замучил хоть один из тех алхимиков в подполье. Долгое время казалось, на самом деле, что это и будет концом их жизни: понятным, стабильным и логичным. Но все так резко поменялось… что им теперь делать? Какой смысл жить дальше? В приюте на них не ставят эксперименты, так для чего они теперь годятся? Навсегда быть запертыми в этих глупых, пропитанных безысходностью детей-уродцев стенах? Да пары месяцев хватило, чтобы в них стало невыносимо находиться!       — И все же, дальше-то что? — спрашивает Лотти, а через секунду чувствует холодные капли на своей коже и, поворачивая голову, чтобы лицо не мокло, замечает под деревом грязный, покрытый мушками да сгнившими листьями гриб… грибы? С одной сросшейся ножкой, но разными шляпками. Ну и ирония. Лотти хочется рассмеяться, только страшно, что это перерастет в истерику. Слезы уже подступают к горлу.       — Как будто это когда-то было ясно! — раздается в ответ раздраженный голос. А потом та рука, над которой Лотти контроля не имеет, сгребает мох в охапку и зарывает в него их тельце. Ответов ждать теперь бесполезно. Сегодня, по крайней мере, уж точно.       Перед тем, как провалиться в сон, больше похожий на потерю сознания, Лотти думает, что согласится жить только в доме, где стены и крыша покрыты мхом. Как на картинках в приютских книжках.       Ветер все не унимается.