Игра

      Босые ноги ступают по полу в темноте почти беззвучно, обычный человек и не услышал бы. Но не тот, кто всю свою сознательную жизнь ждал удар от каждого шороха.       Вэнь Кэсин лежит на животе и всем собой делает вид, что продолжает спать.       Они оба знают, что это не так.       Они оба играют в эту игру.       Я-сделаю-вид-что-не-заметил-ты-сделаешь-вид-что-не-знаешь.       С этим надо что-то делать. Это надо как-то закончить.       Чжоу Цзышу становится коленями на кровать, уже не скрывая своего присутствия. Спина Вэнь Кэсина всё еще притворно-сонно расслаблена. Чжоу Цзышу прижимается губами к плечу через ткань ночных одежд.       Непонимание висит между ними, тяжелое, душное. Не смертельное, оно не сможет их разлучить, уже вообще вряд ли что-то сможет в этой жизни. Но оно делает больно.       Чжоу Цзышу не хочет делать больно. Никогда больше.       Только не Вэнь Кэсину.       — Я люблю тебя, — говорит Чжоу Цзышу, уперевшись лбом в острое плечо.       Возвращенный из-за грани Вэнь Кэсин весь — острые углы и ломаные линии. Страшно обломать неосторожным движением. И это не только про его физическое состояние.       Вэнь Кэсин ждет наказания, жаждет его, как искупления — и так же яростно боится. Это то, за что он цепляется, пытаясь не утонуть в своей боли. Чжоу Цзышу не за что его наказывать. Это его собственная ошибка — не смог убедить младшего довериться. Недостаточно показал свою привязанность. Поэтому всё покатилось в бездну, поэтому они здесь — наделавшие ошибок, израненные собственным выбором, покалечившие себя и других. В этом ледяном безмолвном царстве. По одиночке.       Чжоу Цзышу не хочет делать больно. И не хочет больше быть один.       И не хочет быть больше — порознь.       — Я не злюсь, — продолжает он увещевать эту спину. — Но я хочу, чтобы ты понял.       Спина хранит молчание, и Чжоу Цзышу принимает это за предложение продолжить.       — Я не злюсь, — повторяет он. — Я не рассержен и не обижен. Мне больно.       Вэнь Кэсин дергается.       — Мне больно, что мой чжицзи считает, что я смогу спокойно жить без него. Или стоять в стороне, если ему угрожает опасность.       — Жизнь а-Сюя всегда будет значить больше, — звучит глухо и упрямо.       — А твоя жизнь? Твоя жизнь значит хоть что-то? Потому что без тебя я отказываюсь дышать.       — А-Сюй…       — Без тебя, глупый чжицзи, я не стал бы даже пытаться выторговать у судьбы хотя бы лишний день. Даже в самом начале. И тем более — сейчас.       Чжоу Цзышу аккуратно поворачивает Вэнь Кэсина на спину, ловит тревожный взгляд.       Как приручить дикого зверя? Как показать, что можно довериться? Чжоу Цзышу сам давно не доверял кому-то — так. Но кто сказал, что он не может? Он и не любил так яростно. Так безгранично и так самозабвенно.       Любовь и ласка — единственные ответы, которые у него есть.       Чжоу Цзышу берет ладонь Вэнь Кэсина и прижимает к своей груди, прямо над гулко бухающим сердцем.       — Чувствуешь?       Вэнь Кэсин смотрит зачарованно. Жар от прикосновения медленно расползается по коже.       — Моё сердце перестанет биться, если тебя не станет.       Вэнь Кэсин дергается, поднимает глаза, собираясь что-то возразить, но Чжоу Цзышу сдвигает его руку так, чтоб он ощущал, как поднимается грудь при дыхании. А потом прижимает его ладонь к собственной шее.       — Я не сделаю ни вдоха, если тебя не будет в этом мире.       Рука Вэнь Кэсина начинает мелко дрожать. Чжоу Цзышу двигает ей выше, скользит по щеке, останавливается так, что пальцы слегка зарываются в волосы, а центр ладони закрывает ухо.       — Я не стану слушать никакой другой голос, если это не будет голос моего чжицзи.       — А-Сюй… — сдавленно шепчет Вэнь Кэсин. Во взгляде — бездонный омут болезненной нежности и вины.       Чжоу Цзышу продолжает двигать руку своего чжицзи, прикрывает глаза, позволяя длинным пальцам касаться ресниц и бровей.       — Я не увижу, не смогу и не захочу видеть никого и ничего, кроме моего лао Вэня.       — А-Сюй!       Губы накрывает ладонь, и Чжоу Цзышу целует ее центр. Вэнь Кэсина трясет.       — Ни одно слово не слетит с моих губ, если я не смогу обратиться к моему Вэнь Кэсину. К моему шиди, моему чжицзи, моему благодетелю Вэню, Хозяину Долины призраков. Или выберешь ли ты другое имя — не важно. Если я не смогу позвать тебя, я не стану звать никого.       Вэнь Кэсин рвано, с коротким рыком, выдыхает, а потом резко тянет Чжоу Цзышу на себя, почти уронив на собственную грудь, так и не отняв руки от его лица.       У Вэнь Кэсина сухие мягкие губы. Чжоу Цзышу удерживает себя на весу, уперевшись ладонями по обе стороны от головы Вэнь Кэсина. Он смотрит и смотрит, пока выцеловывает этот податливый влажный рот, уступает и наступает в битве языков. И не может оторвать взгляда от нежных век, от покорно прикрытых ресниц, тревожно заломленных бровей. Чжоу Цзышу прикусывает нижнюю губу, сильно, но не раня, и Вэнь Кэсин наконец стонет, выдыхает и распахивает глаза. Чжоу Цзышу никогда и представить не мог, что нежность может быть такой темной.       Он оказывается на спине и подставляется под эти торопливые губы, которые метят его поцелуями везде, где могут прикоснуться: лоб, виски, скулы, щеки, губы, подбородок, кадык, шея, изгиб у плеча. Хриплое “А-Сюй” звучит на каждый поцелуй. Вэнь Кэсин дергает ворот его одежд, обнажая грудь и живот. Нетерпеливо тянет пояс, слишком нервный, слишком неаккуратный — ткань врезается в поясницу Цзышу, понукаемая спешащими пальцами. Но он молчит, позволяет тьме выплеснуться треском шелка. Холодный воздух облизывает горячую оголенную кожу, ему вторит ловкий влажный язык. Очерчивает рельеф мышц, касается сосков, огибает шрамы. Вэнь Кэсин замирает иногда, утыкается тут и там носом и с трудом дышит. Словно пытаясь прийти в себя, словно пытаясь поверить. Чжоу Цзышу осторожно касается его волос, боясь спугнуть эту прорвавшуюся несдержанность. Губы оказываются на линии пояса штанов, скользят по самому краю. Чжоу Цзышу уверен, что слышит, как рвутся завязки.       Прохлада скользит по обнаженным ногам совсем рядом с теплыми ладонями Вэнь Кэсина.       — Ты всё ещё слишком одет, — тихо шепчет Чжоу Цзышу, садясь, выскальзывая из рукавов своих одежд, цепляет полы халата Вэнь Кэсина и стягивает с его плеч.       Кожа Вэнь Кэсина словно бы светится в темноте, светлая и манящая. Чжоу Цзышу нежно целует плечо, впадины ключиц, точеную шею, добирается до губ. Ладони аккуратно исследуют спину, ребра, крепкие ягодицы. Вэнь Кэсин сдавленно всхлипывает и подается вперед, прижимаясь всем собой, и роняет их обоих обратно.       Тяжелое влажное дыхание оседает на груди, на животе, на внутренней поверхности бедер. Чжоу Цзышу выгибается, когда кончик языка касается набухшей головки. Он жмурится так сильно, что под веками расходятся цветные пятна.       Вэнь Кэсин нежный и умелый, и Чжоу Цзышу стонет и дышит через раз, и когда развязка кажется неминуемой, он собирает себя по рассыпавшимся кускам.       — Лао Вэнь, — голос едва слушается. — Лао Вэнь!       Вэнь Кэсин с неохотой отвлекается от ритмичных движений, смотрит снизу вверх, не выпуская член изо рта. Это самая порочная и прекрасная картина, которую Чжоу Цзышу видел в своей жизни, и он почти разочарован, когда тянет Вэнь Кэсина на себя.       — Лао Вэнь, — шепчет он, разрывая поцелуй, которым Вэнь Кэсин просто впивается в его губы, и вытаскивает из вороха своей одежды маленький бутылек. — Мне кажется, тебе это понадобится.       Вэнь Кэсин смотрит на него странным уязвимым взглядом, и это умиляет, раздражает и немного огорчает. Он не верит ему. Глупо было надеяться, что слов будет достаточно. Глупо, но Чжоу Цзышу надеялся, что у него получится, хотя бы чуть-чуть.       — Это для меня, — Чжоу Цзышу еще сильнее разводит ноги и приподнимает бедра, и, кажется, глаза Вэнь Кэсина становятся чернее темноты вокруг.       Он рад, что все цвета в эту минуту — призрачные, серые, нечитаемые, и румянец, опаляющий щеки, окажется незамеченным.       — Всё, что у меня есть сейчас — моё тело и моя любовь. И я отдаю их тебе.       Вэнь Кэсин снова срывается в поцелуй, теперь невыносимо нежный и долгий, настолько оглушающий, что Чжоу Цзышу упускает момент, когда флакончик из его рук перекочевывает в руки Вэнь Кэсина, когда первый длинный влажный палец бережно проникает внутрь. И это обжигает возбуждением и смущением — представлять и ощущать эти красивые длинные пальцы в себе.       И первое проникновение, медленное, плавное, кажется излишним, чересчур наполняющим, несмотря на обстоятельную подготовку. Чжоу Цзышу выгибается, едва не выскальзывая из объятий Вэнь Кэсина, и тому приходится крепче сжать пальцы на его талии. Чжоу Цзышу знает, что нужно дышать, это самый простой и действенный способ приучить тело к новым ощущениям, но все равно сбивается, зажимается и замирает. Вэнь Кэсин мягко целует его веки, переносицу, уголок губ. Это отвлекает, и Чжоу Цзышу делает медленный вдох. Выдыхает и снова медленно вдыхает. Вэнь Кэсин улыбается в поцелуй, и Чжоу Цзышу разжимает сведенные пальцы, которыми цепляется за эти острые плечи.       Вэнь Кэсин двигается, медленно, плавно. И мир Чжоу Цзышу сужается до судорожных вдохов, неясного шепота, запаха Вэнь Кэсина и ритмичных шлепков кожи о кожу.       Они отцепляются друг от друга где-то к рассвету. Вэнь Кэсин, вроде бы успокоившийся, сворачивается на груди Чжоу Цзышу, обхватывает его своими длинными руками и блаженно прикрывает глаза. Через некоторое время его дыхание становится медленным и глубоким. Чжоу Цзышу осторожно укладывает руки, обнимая его и прижимая теснее к себе. Невесомо гладит волосы. Вэнь Кэсин бормочет что-то, и среди невнятных звуков Чжоу Цзышу все-таки разбирает его извечное “А-Сюй” и не может сдержать улыбку.       Он не отпустит этого глупого. Больше никогда.