Footprints

Я чайкой улететь хотел

В моря коварную синь.

Печально ветер на утесе пел.

Или то я в горячке был..?

      Начинался ноябрь. Деревья стояли голые, мрачные, спящие, будто лишенные души, серые, неказистые. Воздух окончательно пропах дождем и горьким запахом сырых гниющих листьев. Небо заволокло плотными серыми облаками. Теплого солнца теперь не будет видно вплоть до начала весны. Атмосфера давила, нагоняя на Тэхена традиционную осеннюю хандру.       Ким сидел на облезшей табуретке, сидушка которой волнами покрылась от того, что несчастный стул когда-то под дождь попал. С небольшой террасы его дома вид выходил на дорогу, где периодически проносились машины, жужжали, шугая тишину, как бездомных котов. Тэхен не из тех людей, кто считает каждый упавший лист, кто с первыми числами сентября кутается в пледы, пьет чай, без передышки уплетает брауни и ждет Хэллоуин. Он относится к тем, на кого нападает хандра, тело слабеет вместе иммунитетом, Ким, в последствии чего, вечно с насморком ходит, а его разум будто цепенеет, атрофируются извилины мозга, потому что вплоть до зимы одна и таже мыль преследует и крутится в голове на многострадальном вечном двигателе. В лужах отражается, плавая на кораблях-листьях, азбукой Морзе стучит по металлическим подоконникам.       Ким вздыхает, провожает взглядом очередную машину, вдалеке замечает человека, гуляющего с собакой по аллее через дорогу прямо напротив дома. Узнает в широком уверенном силуэте, завернутом в темно-зеленое пальто Намджуна, а в овчарке, что без поводка послушно семенит рядом с ним, Геру. Решение догнать их оказывается спонтанным, ибо выбираться из дома не планировал. Но неожиданно для себя Тэхен поднимает с табурета, безжалостно, его, полуразваливающегося хватает за ножку, чувствуя, как толстый потрескавшийся слой краски врезается в ладно. Он убирает стул в прихожую, с полки берет зонт, проверяет телефон и уходит, отмечая в который раз, что дверь скрипит как мученица на казни. Но тут же об этом забывает.       Тэхен игнорирует пешеходный переход в пяти метрах от дома, бежит прямо по проезжей части, убедившись перед этим, что машин нет. Тут пробежать три метра от силы. Да и Намджуна догнать все-таки хочется. Аллея когда-то пестрящих жаром поалевших кленов неспешно мимо пролетала, пустовала, из-за раннего утра, к обеду тут будет многолюдно. Кто в одиночестве погулять придет, кто с семьей, кто бегать или кататься на велосипедах, пока позволяет погода. Холодать начнет уже скоро. Однако Намджуна это будет мало волновать, еще меньше его собаку, которую строго надо выгуливать. Гера, бегающая по кустам, Кима запреметила первой, подбежала, ткнулась в большую ладонь носом, тявкнула, привлекая внимание хозяина, который уже наблюдал за ней и подходил все ближе и ближе.       — Доброе утро, пораньше выйти погулять решил? — голос звучит бодро, звонко несмотря на то, что по своей природе он глубокий и густой. Как-то через чур жизнелюбиво и позитивно, это заставляет Тэхена почувствовать дискомфорт и сделать маленький шаг назад. Ким хмурит лицо, опускает взгляд на Геру, что уселась рядом с ним, гоняя по плитке пыль и листья виляющим хвостом.       — Привет, да вот…— квадратная улыбка, потяжелевший взгляд, падает падает на землю, а затем взлетает почти до самых глаз Нама и остаётся на уровне его носа, — не сидится мне на одном месте, — Тэхен снова тянет губы в улыбке, отвечает в тон Намджуну, гладит между ушами Геру, — не против, если я присоединюсь к вам? Да чтос ним сегодня такое?... Почему он говорит раньше, чем думает?       — Гера только рада будет, ну-ка, Гера, — собака, услышав свое имя, подняла уши и взглянула на Джуна, —голос, — по аллее разнесся низкий собачий лай, — умница, — Намджун полез в карман за лакомством, которое собака с удовольствием уничтожила за мгновение.       — Если бы не она, думаю, что сейчас бы я видел десятый сон, а так, вот тащит меня на улицу, может оно и хорошо, не дает заскучать, а ты не думал, чтобы собаку завести? Лучший друг человека, общеизвестный факт, —Намджун неспешно двинул вперед, Ким устремился за ним, стараясь уловить суть вопроса.       —Знаешь, иногда я сам себя ощущаю собакой. Разум — мой хозяин, тело выгуливает, заставляет поесть, поспать. Так что мне пока с собой жить научится надо, а потом уже и о собаке думать.       Ким поправляет капюшон, находит Геру взглядом, что беззаботно петляет между деревьев с раскрытой пастью и высунутым языком, вынюхивая белок.       —Я так же себя после ночной смены ощущаю, думаю, что с катушек полечу, пока домой доеду, а там еще и убраться, и поесть надо сообразить, и кучу дел еще выполнить, а потом только спать завалиться. Эх... — Карий взгляд мелких глаз словно тыкает под ребра, когда сталкивается с Тэхеновым. Тоже карим, но более широким и мягким, — А у тебя как с работой, прошлый работодатель…? — Намджун не закончил вопрос, но Тэ понял, что хотел сказать старший, поэтому пошел на опережение.       — Погиб, — пауза, — как и почти весь офис, так что все вот эти бумажки о сохранении работы – настоящая ересь, бесполезная чепуха, тебе повезло, что сразу же попал на хорошую должность, да еще и в военной части. Намджун пожал плечами, мол, если ты так считаешь.       — Я тоже до этого по обычным работам бегал, а потом плюнул, думал в отставку наконец уйду, но нет, эта армия… черт бы ее побрал, — Джун поджимает губы, сдерживая какой-то внутренний порыв, который даже в безлюдном парке не проявишь, то ли законом карается, то ли самому стыдно.       Аллея заканчивается, выходя на противоположную улицу, гремящую от работы строительной техники, орущих прорабов и рабочих. Вот что сейчас востребовано. Ручной адский труд. Но Ким в сферу пыли, грязи, вечного стресса никогда не сунется, ему банально сил моральных не хватит, потому что их попросту нет.       — Интересно сколько им платят…— Намджун щурится, пытаясь что-то разглядеть в металлической конструкции восстанавливающегося многоквартирного дома, — небось копейки…бедные люди.       — Не люди, а страна бедная, у нас вместо казны - черная дыра, — чертыхается Тэхен, кривя лицо в недовольстве. —И...       — Тихо. — перебивает, — Тэхен, ну разве так можно посреди улицы? — всполошился Намджун, опасливо озираясь по сторонам, проверяя на наличие ненужных ушей. Тэхен сузил глаза, шикнув, стиснул зубы, от чего скулы стали острыми, руки сжались в крепкие кулаки.       — Правда глаза государству колит? Всё рты нам затыкают, боятся, что всем вдруг станет известно о том, что здесь не все так хорошо, как говорят…— ироничная улыбка трогает лицо, придавая ему обманчивое спокойствие. Внутри же жжет горечь обиды и отчаяния, заставляя сердце Кима колотиться бешеным, каким-то нездоровым ритмом. Кожа покрывается жаром, но Ким терпит, наблюдает за Герой, пытаясь отвлечься. Кусает губы, щеки, кончик языка. Это лишь вершина айсберга, на который его пароход "Терпение" бесповоротно натыкается. Снова... Спесь уносит холодный сквозняк, что бежит из дворовой арки рядом, метит хлесткой пощечиной в чувства, точнее, в их отсутствие.       — Пусть даже если так, то это не то, куда мы должны лезть, — Намджун сводит брови у переносицы, лезет в карман. За сигаретами. Догадывается Тэхен.       Чиркнула дефицитная спичка. Табачный дым остро врезается в легкие, заставляя Тэхена отойти. Пассивное курение, как известно, гораздо вреднее обычного. Ким часто это раньше слышал, запомнил, теперь старается от курильщиков держаться подальше, хотя в далеком прошлом был готов чуть ли не в плотную стоять к человеку, который пыхтит похлеще паровоза.       — Не должны. — сухо повторяет Тэхен, понимая, что в корне не согласен с этим, — что бы не обнаружить того, что мы перешли за черту бедности, Ким Намджун, ты же военный, герой как-никак, сколько орденов у тебя на кителе, человек, можно сказать, государственной важности. Ты должен понимать, что нам врут и не краснеют, они не смогут поднять страну за несколько лет. Это же бред. Либо ты лизоблюдством занимаешься, либо туп, в чем я очень сомневаюсь, — Ким неотрывно смотрит на старшего, что игнорирует его попытки вывести на нервы, прячется за клубами дыма, отворачивается, якобы ища Геру.       — Мы все принудительно занимаемся лизоблюдством, Тэхен, просто многие люди не хотят мыслить реалистично, им за пять лет войны, три из которых блокадных, хватило по самые уши, — пауза. Вдох. — хочется просто верить, что после это апокалипсиса, который и ты, и я каким-то чудом пережили, наконец наступит что-то хорошее. Нужно стремиться и работать на будущее иначе мы так и застрянем в городе, который почти сровняли с землей…       Тэхен не отвечает. Думает, переваривает, понимает, что в словах старшего Кима звучит разумная нота, но так назойливо и очевидно, что она становится раздражительной и навязчивой. Заевшей. И так изо всех утюгов передают одну и ту же мантру, мол, что страна поднимается с колен, активно развивается, восстанавливается, а рабочие, бывшие военные, перешедшие с фронта боевых действий на фронт труда, с охотой занимают должности и помогают в развитии государства, жизнь же стала приятной, даже счастливой. Да, такой счастливой, что хоть прям сейчас ложись и помирай. Тэхен абсолютно не против такой перспективы.       Человек на самом деле не хочет умирать, он хочет, чтобы все плохое не касалось его, прошло мимо и не наносило новые раны. Вот и Тэхен хочет.       — Гера, — Намджун посвистывает, привлекая внимание собаки, которая уже приготовилась напасть на одну из белок, — ко мне, давай, девочка, — Гера подлетает к ногам Нама, который пристегивает к ее ошейнику поводок и предлагает пройтись до парка, а потом вернуться. Тэхен соглашается, пусть и неохотно. Домой возвращаться тоже нет желания. Там слишком пусто и звеняще тихо. Холодно. Так что не вариант.       — Думаю, к следующему году, все более-менее нормализуется, хотя бы яблоко можно будет купить без очереди и продукты под заказ брать не придется. Проживем, Тэхен-а, как-нибудь проживем, нужно терпения набраться просто. Война тоже бесконечной казалась, а уже как год закончилась, — с той самой мудрой и размеренной интонацией говорит Намджун и звучит его фраза, нет, не убедительно, скорее обнадёживающе.       — Так давно…— тихо подмечает Тэ, шмыгнув носом. Вслух отрезок времени, в очередной раз разделивший его жизнь на «до» и «после», оказался гораздо больше. Триста шестьдесят четыре дней разделяют грань между адом и траурной тишиной. Страх, что еще остался в груди кольнул куда-то под ребрами, взволновал, раскочегарил огонек надежды, что уже не грел, а припекал. Давил на горло, а едким дымом заставлял глаза слезиться, — годовщина через пару дней, — совсем Тихо улетает с пересохших губ. Но старший слышит...       Тэхен поднял взгляд, стал рассматривать отреставрированные здания, пытаясь отвлечься. В кармане привлекательно хрустел блистер с успокоительным, но при Намджуне Ким не решался достать таблетки. Так что приходиться в очередной раз бороться с самим собой.       Мир поблек. То ли из-за количества пыли, то ли из-за осени, то ли из-за всеобщего траура. Сил оставалось только на то, чтобы хоть как-то существовать, пронести, не задумываясь, свое горе через десятки лет и не оправиться. Даже не стараться закопать это в сырости и пытаться отпустить. Это слишком сильный удар судьбы. Слишком ярко для серости. Такое не забывается и не забудется. Потерянное там, в жерле ада, никогда не вернется к владельцу. Молодость. Здоровье. Судьбы. Жизни. Люди.       — Теперь хотя бы нам на голову бомбы и ракеты не сыплются и можно спать спокойно, хотя, если быть совсем откровенным, то мне до сих пор тревожно, но дышится определенно легче, — Намджун снова закуривает, — видел вчера как сносили муравейник, где жил Джин, говорят, там парк сделают, а этот дом перенесут куда-то. Ушла эпоха… Ушел и Джин. Погиб в очередной бомбежке почти в конце войны.       — Он так и не дождался мира, хотя боролся за нас всех, хороший был парень. Но от судьбы не денешься никуда… Значит, так быть должно, — Нам произносит это тихо, нарочно стараясь сделать так, чтобы голос предательски не дрогнул, — зато придурок Пит живее всех живых, а громче всех орал, что мы обречены. Вот как оно бывает.       — Дуракам везет, — сухо констатирует Тэхен, не желая, чтобы даже морды Пита не появилось в его сознании, — а он далеко не дурак, его даже человеком назвать тяжело,       — Тэ выдыхает, гоняя из головы страшные картины, — в каком он квадрате сейчас? Не в курсе?       — Понятия иметь не хочу, но знаю, что сидит в где-то в строгаче на исправительных работах.       — Для людоеда и такого мало будет, — у Тэхена цепенеют пальцы, от произнесенных слов и дрожат губы.       — Голод – не тетка…— выдыхает вместе с горьким дымом.       — Порой я жалею, что у нас мораторий на смертную казнь, с радостью посмотрел, как бы его повесили или расстреляли. Никогда бы не подумал, что он способен на такое. Странно, что при таком раскладе его признали абсолютно вменяемым. Повисла тишина. Которую вскоре нарушили.       Мимо с треском прополз трамвайчик, таща переполненный людьми вагон. Запуск общественного транспорта стал настоящим праздником, когда восстановили дорожное полотно, убрали с площадей и проспектов противотанковых ежей и запустили первую маршрутку, пусть старую, пыльную и гудящую. Надежда тогда на хоть какое-то будущее появилось даже у Тэхена. Он дейс почувствовал, как старый, забытый временем, ритм заполнил его грудь. Как заиграли слабые, наполненные полупрозрачным сладким счастьем. Но у всего всегда есть оговорки. Проезд только первую неделю был бесплатным, а потом начали драть с людей деньги, пусть небольшие, но когда их и без этого три гроша и пуговица, ты становишься жертвой вещизма и нездоровой экономии. Поэтому как Тэхен, так и Нам предпочитают передвижение на своих двоих. Тем более, что ездить сейчас особо некуда.       В приятной тишине проходит недолгая дорога до набережной, к которой ведет длинная лестница, идущая прямо по резкому склону. Ступеньки широкие и удобные, так что спускаться можно без опаски. Тэ всматривается в недвижный тихий горизонт, пусть серое, но мирное небо, опускает взгляд туда, где море тихо плещется у скал, блестит в лучах ноябрьского солнца. Соленый густой воздух заполняет легкие, оседает на лице влагой, размягчая черты хмурящегося Ким Тэхена. Он прячет руки в карманы куртки, сжимая в них кулаки до боли. Перед глазами мерещатся призрачные далекие образы горящих кораблей, выстрелы, канонады взрывов, гулы самолетов, что один за одним поднимались в небо с авианосцев. Безмолвные тени самолетов-разведчиков, что летали над городом круглыми сутками. Сирена, что при каждом налете отсчитывала секунды чей-то жизнь и была последней, что слышал человек, не успевший найти укрытие.       Год назад набережная была абсолютно безлюдна, по белым плитам ступеней стекала кровь очередной жертвы, что, не выдержала давления и свела счеты, смотря на бескрайнее море. Не сосчитать, сколько людей летело со скалы в морскую глубину, желая, подобно русалочке однажды стать всего лишь пеной. Или чайкой. Утес, что справа возвышался над песчаным пляжем, угрюмо клонился к земле и из-за утреннего кисейного тумана, казалось, будто парил в облаках. Тэхен понурил голову, стараясь не думать о людях, что летели вниз, о душах, что холодным морским ветром сейчас достают до сердца, заставляя его замереть и сжаться.       — Помнишь, как до войны, мы тут, еще будучи студентами собирались? — тихо проговаривает старший Ким и грустно улыбается, — Чимин с Юнги тут часто гуляли после пар… А сейчас уже никого не осталось.       — Юнги так и не вышел на связь? — с тихой, остывшей надежной спрашивает Тэ. Нам отрицательно мотает головой, поджав губы        — Но хотя бы есть шанс того, что он жив. Он до той столицы дошел, победу принимал там, но не вернулся на Родину. Раньше хоть редко письма слал, звонить пытался, рассказывал о чем-то, а теперь потерялся, — тихо говорит старший Ким, выдыхая клуб дыма.       — Когда погиб Чимин, Юнги закрылся, сам знаешь, — Ким понурил голову, грудь сковало чувство, сдавившее горло, не дающее продолжить говорить. Попросту стыдно и страшно напоминать о том, что известно обоим досконально.       — Не думаю, что дело только в Чимине…— Намджун не продолжает, наоборот, точку ставит в этой теме. Всякий раз, когда они с Тэхеном кресты считают, на душе становится гадко, склизко и невыносимо больно.       Их поколение обречено разгребать последствия затянувшейся войны, мириться с потерями, пронести траур и память об этих годах, не дать забыть и повториться. Но что, если сам только рад стереть это из памяти или обернуть кошмаром?       — Я пойду, Тэхен-а, мне скоро на работу, пока — Намджун мягко гладит плечо Тэхена, жмет протянутую руку, хмурится, — У тебя руки ледяные. Не гуляй долго, пожалуйста.       — Как скажешь, — младший Ким спешит спрятать пальцы обратно в карманы, даже на прощание не гладит Геру, но позволяет ей ткнуться лапой в ноги, — удачного дня, — улыбки не получается, однако звучит все же благосклонно и легко. Нам тянет губы так, что ямочки на щеках на секунду показываются и быстрым шагом удаляется от Тэхена всё дальше и дальше.       Морской ветер обдувает со спину, будто толкает в непонимании глупого человека от холода, уже нос и щеки щиплет, но человек продолжает стоять, пытаясь мысли сложить в одну точку, закончить проклятое предложение и иметь стройную, лаконичную мысль, определяющую степень хаоса, который вокруг тайфуном листья гоняет и море беспокойно колышет. Оно шумит в ушах, нашептывает что-то на своем языке такое складное, будто успокаивающее, но от его пения только кровь в жилах стынет, а ногти в ладонь впиваются.       Ким не двинется даже на йоту, пока не найдет в линии горизонта душевного равновесия, пока динамика его эмоций не станет такой же ровной. По телу снова проходит нездоровый жар, заставляющий Тэхена вздрогнуть, скривить лицо, опустить взгляд и держать слезы, что распирают горло плачем. Ким вытаскивает из кармана измятый бледный платок, быстро утирает им глаза и заставляет себя двинуть вдоль по набережной. Нет, это все так же невыносимо. Как и вчера, и неделю назад...       До войны это место било ключом счастья и беззаботных дней. Студенты собирались на прогулки после пар, на пляже устраивали посиделки с гитарой и выпечкой, что была куплена в одной из множества торговых палаток. Шум и голосистые продавцы, сладкий запах карамели, ванили и булочек витали в вечернем небе, где желтые, оранжевые, розовый и красные лучи переплетались меж собой, пока блестящий солнечный диск медленно опускался на дно.       Розовый, легкий весенний воздух будто пронизан цветочными мотивами, бодрой игрой уличного скрипача, пестрит цветными рубашками, юбками, волосами, отдается хохотом стай чаек, а Тэхен невесомо, даже задорно шагает вдоль белого каменного ограждения, от которого веет атмосферой античной Греции. На душе свободно, несмотря на долги по учебе, что не уменьшаются, а только растут. Он окрылен каким-то поэтичным настроением, на душе трепетно и волнительно, сердце мелко, но шумно стучит, муслиновый нежно-зеленый шарф танцует в порывах соленого воздуха, кудри на голове растрепались и теперь больше походили на абстракцию, причем бездарную, но они, как и через чур романтичная душа Кима никогда никого не слушали. Слушали долгие споры и нотации, но все-равно шли своим путем, даже если на их течении встречался лежачий камень.       Тэхен перескажет этот вечер так, будто наблюдает за ним путешественником из будущего. Печальными, цвета гречишного меда, глазами. Пустыми. Он останавливается у лестницы, такой же, где они с Намджуном расстались пятнадцать минут назад. Не давая себе времени усомниться в верности выбора, Тэхен слушает вой тоскующей души и следует зову сердца. Ступень. Стук. Темнота. Снова ступень. Шуршание волн. Все ближе и ближе.       Над этой частью пляжа нет утесов, скал, отсюда невидно города. Лишь бесконечная лента мелкого песка, что сырой серой полосой уходит в туман или параллельный мир. Тэхен ступает с плитки на пляж, ощущая, как скрипнули крупинки под подошвой. Больно. Серое небо из-за тяжелых туч и тумана будто упало на землю, а Тэхену сдавило грудь своим необузданным натиском. Ветер тут сильнее, свободнее, словно одичавший или разъяренный появлением незваного гостя. Он ощутимо хлещет по телу, не дает и вздоха сделать, но Тэхен натягивает капюшон и держит под подбородком что бы он не слетал.       Его тянет к необузданной водной стихии, перекатывавшей бугры воды с место на место, иногда вырывая их и поднимая волны. Море живо. Это не просто тысячи литров воды, это нечто, что гипнотизирует, что топит, даже если кажется безобидным, что лечит раны. Не даром говорили, что на воду можно смотреть бесконечно.       Ким идет вдоль берега, чувствуя то, как в спину бьет ветер, как туман оседает в легких, как дышать становиться все тяжелее. Холод по телу проходит ознобом, слезами падает в песок. Старые перешитые множество раз серые джинсы пачкаются, когда он падает на колени, спотыкаясь о собственные ноги, когда со всей силы ударяет по земле кулаком. Несправедливой земле. Обобравшей его душу до самой нитки и ту спалила в кострищах и пожарищах войны.       Слезы ручьем бегут по впалым, бледным и худым щекам, с подбородка на шею, а с него в бездну. Душу рвет и мечет нещадно чувство, что тенью за Кимом ходит, скрипит старыми половицами в его доме, а теперь ветром в ушах завывает. Ким закрывает лицо ладонями, локти в колени упирает и качается, в попытках утешить себя, утихомирить плач что ломано и несмело из него рвется. Серая хлопковая футболка под курткой ощутимо прилипла к спине, будто обнимая своей нежной тканью, но от этого только хуже.       Перед глазами мелькает военная форма, шевроны, погоны, гудят танки и машины, свистят бомбы, падая одна за одной.       Чем Ким это заслужил? Почему родился именно в это время? Бесконечная вереница «почему» и «за что» не имеющая пар-ответов падает петлей на шею. Камнем давит на грудь.       Тэхен сжимает ладони и упирает их в лоб, закрывает глаза, пытаясь забыться, раствориться уйти в небытие, крепко задумавшись и не заметить как придет прилив, чтобы темная глубина утащила на самое дно, к обломкам кораблей и самолетов. За пять лет их залив и море превратились в кладбище. Стихия похоронила всех: и плохих, и хороших, и людей, и их звериное желание убивать. Могла бы и забрать Тэхена… Что б уж не ощущать себя живым трупом, чтобы вытравила остатки человека в нем. Злость, отчаяние, тоска… Но... Он все еще дышит.       А перед ним все еще идут эшелоны солдат, свистят поезда, разрывается сирена воздушной тревоги. Все еще кричат девушки, дети толкаются, стараясь поместиться в тесный поезд, чтобы просто уехать, попытаться сберечь себя и свою жизнь. Тэхен тоже там был. Стоял на перроне, обдуваемый ветром, не в силах разжать чужую ладонь и отпустить возможно навсегда.