Come on dance with me to the end of the world

      С Уиллом было намного легче.       Просто потому что это был Уилл: Альберт никогда даже не задумывался о степени их близости, не говоря уже о каких-то попытках провести границы. С самого первого дня Уилл занял особое место в его сердце и, помимо вполне осязаемых и весомых благ в виде имени, положения и средств, он получил безграничное доверие и беззаветную любовь Альберта.       К счастью для них обоих, Уильям никогда этим не злоупотреблял. Но иногда позволял себе использовать свою власть, чтобы подразнить Альберта. Например, пожелав научить его танцу, который узнал за три года пребывания за океаном.       Возможно, Уилл ожидал смущения, но Альберт просто позволил вести себя. Позволил теплому дыханию обжигать губы, когда их лица сближались, встречал сияющий и лукавый алый взгляд. Позволил прижимать себя до невозможности тесно — и послушно выгибался в руках Уилла так, что отросшие кончики волос касались пола.       Это был Уилл — и он не видел чего-то ужасного или непристойного, чтобы отдать себя в его руки и разрешить прикасаться так, как тот захочет.       Танец был всего лишь непривычен резкими поворотами, ломаным ритмом, то быстрыми короткими, то скользящими длинными шагами.       А еще он воскрешал в памяти беззаботные детские времена, когда все трое были еще невинны и Альберт отсчитывал шаги в гостиной, ведя за собой Уилла или Льюиса. Ему нравилось проводить время с братьями, нравилось учить их всему, что должен был знать и уметь представитель аристократической семьи. Через них привычные и порой обременительные занятия раскрывались с новой увлекательной стороны.       Но танцы, пожалуй, были тем, что Альберту действительно нравилось. Гораздо позже, на балах граф Мориарти был одним из самых желанных партнёров.       Потом, конечно же, долгое время было не до танцев.       После долгожданного воссоединения их семьи желание потанцевать возникало мимолётно — как часть попыток влиться в повседневную жизнь. Как восстановление в правах, как восстановление на работе, как возможность повесить в гардеробе больше одного костюма, сделать глоток хорошего чая, увидеть улыбки братьев.       И Майкрофт. Конечно же, в этой жизни был Майкрофт, который иногда понимал Альберта даже лучше, чем он сам понимал себя.       Но в руках Майкрофта у него пылали щеки и он старался сосредоточится на счёте. И на том, чтобы не наступить ему на ногу.       Безуспешно.       Их лица были слишком близко — так, что Альберт мог разглядеть лёгкую тень щетины, выступающую венку на виске и не мог не думать о том, как раскрываются эти тонкие губы в поцелуе.       Майкрофт пах кофе, сигаретами, одеколоном — и сердце сбивалось с ритма совсем не от быстрых движений.       Альберт задохнулся, откидываясь в его руках — голова кружилась, как не кружилась в объятиях Уилла: слишком властно и бережно его держали, словно он действительно мог упасть.       Он сломал ритм, когда понял, что не сможет забросить ногу на талию Майкрофта. Целоваться в его кабинете может, может без стеснения разбросать одежду по ковру в спальне, даже стонать в голос от удовольствия, цепляясь за подушки.       Но полностью одетым, в ярко освещённой газом гостиной просто закинуть ногу хотя бы на бедро… — Забыл движения?       Альберт отчаянно замотал головой и попытался высвободится из рук Майкрофта. — На трезвую голову я это не повторю, — попытался перевести он все в шутку. Майкрофт поднял руку, заправляя выбившуюся прядь волос за ухо Альберту, коснулся его горячей щеки. — Это так смущает? — Альберт собрался искренне возмутиться, что нет на свете того, что заставило бы его смущаться, когда Майкрофт легко признался: — Меня — очень. Когда с дамами положено танцевать чуть ли не на расстоянии вытянутой руки, а ты так близко, в моих объятиях…       Альберт потерял дар речи.       Это тоже смущало.       Может быть, будучи Джеймсом Мориарти, им — за счет ума Уилла, — удавалось быть на шаг впереди. Может быть как главе Ми-6 ему самому удавалось быть на равных. Как-то раз они решили помериться талантами в боевых искусствах — и были вынуждены сойтись на честной ничьей.       Но когда дело доходило до чувств и признаний Майкрофт с лёгкостью укладывал его на лопатки. Он не засыпал его изысканными комплиментами, не пел серенад и был скуп на проявление чувств.       Каждый раз его манера говорить о любви была настолько простой и искренней, что Альберт терялся. Каждое произнесенное Майкрофтом слово шло из глубины его сердца — и каждое слово было правдой.       Невозможная роскошь.       Он действительно заслуживал этой любви? — Я слышал, кто-то называл танец безмолвным разговором о чувствах. Ты ничего не хочешь сказать мне, Ал?       Альберт мягко взял его лицо в ладони. О, он хотел сказать очень многое. Как у него бьётся сердце, когда он узнает шаги Майкрофта из сотен других. Как у него становится тепло в груди, когда они вместе пьют чай. Как он хранит каждое письмо, полученное за три года. Как его тело кажется невесомым и странно незапятнанным, когда он лежит ночью в объятиях Майкрофта.       И как он хочет, чтобы это чувство осталось с ним как можно дольше.       Может быть даже на всю жизнь.       Ни в одном известном Альберту танце нет таких движений.       Поэтому он просто целует Майкрофта в губы.