Утренний кофе

Осенние ночи — прохладны и ветрены. В гулких коридорах школы Семи Лун до утра резвился сквозняк. Ступать босыми ногами по ледяному полу было неприятно, но Соби старался не придавать этому никакого значения. Она уже виднелась за поворотом — вторая дверь справа. Соби знал, что его учитель никогда не запирает свой кабинет на ночь. И до сих пор ни один шалопай не рискнул пробраться туда, чтобы сделать нелюбимому половиной школы Рицу-сенсею какую-нибудь пакость. Мягкий ворс ковра, пять шагов вперёд — гладкая поверхность рабочего стола, большое кресло слегка отодвинуто. Мальчик пролез под столешницей и с ногами вскарабкался на сиденье. И теперь совсем рядом молчала чёрная коробка ноутбука, растворялась в сумраке идеально чистая пепельница, где-то далеко-далеко, не дотянуться — горделиво мерцали золотыми буквами корешки старинных книг, а на стенах застыли под стеклом распятые на булавках бабочки. Соби любил одну из страдалиц — небольшую, с хрупкими синеватыми крылышками, висящую прямо под большими часами. Других он, честно говоря, немного побаивался, и старался не встречаться глазами с роскошными бархатистыми крыльями махаонов, а выискивал именно скромную пленницу, словно ища у неё незаметной поддержки. Впереди тёмным прямоугольником виднелась дверь. Пять шагов. Соби время от времени пробирался сюда в ночи вовсе не для того, чтобы ощутить себя на месте учителя, не ради смеха над ним или проверки собственной смелости. Коричневое кожаное кресло очень мягкое и насквозь пропахло табаком. Правый подлокотник чуть поцарапан. В правом ящике стола кипа бумаг, лупа, пинцет, булавки и дюжина флакончиков с разноцветными жидкостями. В левом — очки для чтения, томик стихов на неизвестном Соби языке, колода старинных карт и аккуратно сложенные стопкой чёрно-белые немного выцветшие фотографии. Они перевязаны бечёвкой, поэтому мальчику никогда не удавалось тщательно рассмотреть их. На самой верхней можно было различить двоих — мальчика и девочку лет двенадцати — светловолосых и светлоглазых. Девочка задорно улыбалась во весь рот, а мальчик выглядел слегка осунувшимся. У задней стенки ящика затаилась пара кофейных зёрнышек. Слабый аромат ещё чувствовался — раньше в этом ящике стояла целая упаковка, привезённая из Африки. Запах кофе, табака, старой бумаги переплетался с запахом «хай-тек», ведь кабинет Рицу был оборудован по последнему слову техники. Соби, усиленно таясь, приходил сюда по одной простой причине: ему хотелось почувствовать себя рядом с человеком, которого любит. Единственного, кого ему оставалось любить. Кому можно отдавать себя целиком. И нужно — в обязательном порядке. Распорядок дня своего учителя Агацума знал в подробностях ещё с детства. Подъём в шесть часов, ни секундой позже. Распахивается плотно закрытое на ночь окно. Первая сигарета. Чашка чёрного молотого кофе без сахара выпивается в полнейшей тишине. Аккуратно застеленная постель, свежая рубашка, волосы — прядь к пряди, очки. Медная ручка со скрипом движется вниз. Утро всегда приходит неожиданно. Рицу-сенсей никогда не переставал этому удивляться. Соби всегда старался об этом не забывать. Особенно когда глаза нестерпимо слипались, а ветер, прорвавшийся сквозь раму, прекращал игриво щипать кожу, а с заботливым спокойствием обволакивал коконом, и можно было сколько угодно проваливаться в кресло. Лететь… Кабинет утопал в сизо-серой полудрёме. Сквозь жалюзи блёклый луч раннего солнца нежно падал на растрёпанные светлые волосы, закрытые глаза с длинными белыми ресницами. Мальчик свернулся в кресле в неудобной позе, положив голову на подлокотник. Рицу остановился на пару минут, держа руку на ручке двери. Потом сделал несколько шагов вперёд. От сквозняка дверь с шумом захлопнулась. Спящий слегка пошевелился, но не проснулся. Рицу медленно подошёл к креслу и, опершись о поверхность стола, принялся снисходительно рассматривать своего ученика. Потом, согнав со своих губ весьма ироничную улыбку, он протянул руки и, как маленького ребёнка, чуть приподнял мальчика. Встряхнул. Голова Соби мотнулась, его подбородок коснулся грудной клетки. — Соби-кун. Блики солнца, колыхавшиеся перед глазами осенними листьями, словно разрезали в клочья, и тут же всё стало серым. Соби показалось, что на него вылили ведро воды. Но это было неудивительно и не в первый раз. Этот голос заставил Агацуму наплевать на мысли вроде «Я всё-таки заснул!», «Какое идиотское положение!», «А-а-а-а-а…!», «Что же мне делать?» и чётко определить одну цель: не показывать эмоций. Его застали врасплох. Его однозначно накажут. А если он сейчас хотя бы малейшим движением покажет свою растерянность — его накажут ещё сильнее. Соби осторожно и медленно поднял веки. Слегка влажные ото сна ресницы слипались. Блестящие глаза были полны мягкой, растекающейся голубизной, внутренним светом и удивлением, будто бы мальчика только что резко оторвали от созерцания сбывшейся мечты. Но иных эмоций не получалось разглядеть — радужка, словно хрустальная поверхность озера, ловила незаметные блики, оставаясь гладкой и незамутнённой, не потревоженной ничем. А в уголках глаз незримо притаилась тщательно скрытая усмешка, которой тут быть вовсе не должно, но она есть, как бы по своей воле. По щеке скатилась маленькая неожиданная слезинка — вроде бы тоже по собственному желанию. Было всего три вещи, от которых у Рицу опускались руки. Он не знал, что ему делать, когда она сидела в дальнем углу комнаты и тихо плакала. По её рукам стекали слёзы, отчего она ещё сильнее стискивала зубы, кусая кожу ладони. Он не знал, куда себя деть, когда она подлавливала его на какой-нибудь неувязке. Она не говорила ничего, одного её насмешливого взгляда было достаточно. Он не знал, что сказать ей с утра, когда она смотрела на него уже другим взглядом — цвета васильков, купающихся в пронизанных солнцем облаках. Соби зажмурился, когда больше не смог терпеть острую сталь пристальных глаз. Он проиграл, но всё равно следовало продумать чёткий путь к отступлению. Но… слишком мало времени на размышления. Мальчик вздрогнул, когда его губ коснулись чужие холодные губы с горьким привкусом кофе. Веки дрожали. Из-под ресниц Соби сумел поймать момент, когда щемящий взгляд плавился, словно серое небо перед грозой.

***

Той ночью все права были отданы власти. От трения спиной о простыню совсем свежие раны не хотели затягиваться. Они саднили и кровоточили, а ткань словно врастала в тело с каждым новым движением. Соби лежал, закрыв глаза, и прерывисто дышал, чувствуя, как болезненная жаркая агония заполняет его целиком, заставляя выгибаться вперёд. Мускулы истово напрягались, а горло пересохло от стона, бессильно рвущегося наружу. Голова кружилась. Кровь в висках, казалось, стучала в такт Рицу, нависавшему сверху. И в такт боли в низу живота, которая с каждым толчком всё сильнее скручивалась в узел, становясь всё мучительнее, цепкой сладостью расползаясь по внутренностям. Когда её яркость достигла апогея, Соби непонимающе-широко распахнул глаза. Пальцы Рицу судорожно сжали простынь, на тонких руках взбугрились вены. Взгляд наполнился тёмной, почти нежной синевой. Волосы, упавшие на лицо, тенями испещрили веки. Рицу резким движением накрыл ладонью глаза Соби, вжимая его голову в матрас. Между пальцами запуталась светлая прядь, а по щекам ученика катились серые слёзы. Учитель неловко сгорбился, словно от бессилия, и прикоснулся своим лбом к его лбу. Ничто не могло нарушить распорядок Рицу-сенсея. Когда размытый луч света заставил Соби проснуться, Минами стоял у открытого окна, одной рукой обхватив себя за талию, другой — держа чашку только что сваренного кофе. Ещё один день. Надо вставать. Начинать готовиться к занятиям или тренироваться. Но что-то было не так. «Что-то не так», — думал Соби, всё ещё балансируя на грани сна и реальности. Ветер нервно теребил светлую занавеску. Учитель стоял, не шевелясь, спокойно всматриваясь в даль. Тонкие длинные пальцы, державшие ручку фарфоровой чашки, едва заметно подрагивали. Настенные часы монотонно и сухо пробили семь. Доброе утро.