Цветок

Она пришла. Опоздала на торжество, но пришла на личную встречу. Только что с дороги, в пыльном платье, с растрёпанными волосами и испачканным в крови мечом, но — пришла. Аяка едва не взвизгнула, едва сдержалась, чтобы не сдавить Люмин в объятиях — воспитание, Аяка, помни о манерах, Аяка, не бросайся на девушек, по которым так жутко тосковала столько недель, Аяка. Но сама Люмин, кажется, о приличиях думала в последнюю очередь. Аяка и рта открыть не успела, как оказалась в удушающе жарких, таких желанных объятиях. О, как сладко пахли ее волосы — Аяка уже предвкушала рассказы о Сумеру. Она всегда читала письма, но это было...не то. Не хватало теплой руки в волосах и вкусных губ на ее губах. — Ты...ты все-таки приехала. На мой... день рождения, — тихо выдохнула Аяка куда-то в шею. Самый лучший, самый желанный подарок, о большем она и мечтать не смела. — Ага, прям из пустыни. С днем рождения,— Люмин усмехнулась, отстранилась, потрогала свою сумку. О, кажется, она собиралась чем-то угостить. Сумка Путешественницы хранила...особые тайны. И моти. — Пустыни? Но ты же была в Сумеру, — Аяка растерянно наблюдала за Люмин, которая уже деловито расстелила покрывало прямо под сакурой, не заботясь, что их могли увидеть из поместья, выложила кучу тарелок с угощением, поставила пиалы с чаем. У Аяки определенно были вопросы к этой сумке. — Я писала письмо, но вернулась раньше него, видимо. Аяка расплылась в улыбке. "Вернулась". Вернулась — домой, к ней. — Садись, садись, хочешь шаурму? В Сумеру рецепт отрыла. — А где Паймон? — Аяка скромно приняла шаурму, с сомнением оглядывая торчащий кусок мяса, но все таки откусила. — В шаурме. Повисло молчание. Аяка, только начавшая жевать, тут же замерла. — Да шучу я. К Томе полетела еду клянчить. Люмин тихо засмеялась и грязными пальцами полезла в шаурму, вытаскивая кружок лука. Невероятная. Аяка почти с нежностью наблюдала за пыхтением и чавканьем. Она и сама не понимала, как скучала по золотым волосам, теплым глазам и... грубым (как будто солдатским) привычкам. Аяка любила абсолютно все в ней. Даже эту ужасную грубость и резкость. — Я думала, ты...не сможешь приехать, — Аяка аккуратно берет ее за руку, бережно протирает салфеткой. Люмин перехватывает ее ладонь и быстро целует пальцы в каком-то странном — диком — порыве. О, Аяка особенно сильно любила эту дикость. Она редко всплывала (рядом с ней, по крайней мере), но каждый раз это напоминало Аяке о том, что ее любит не просто Люмин, мягкая, нежная Люмин, целующая ее руки губами в масле, а девушка, чья слава воительницы разнеслась по всему Тейвату. — Я бы приехала, — Люмин смотрит твердо, говорит уверенно, — серьезно, я бы приехала. Даже если бы у меня была куча поручений. У нее наверняка и так была куча поручений, а она все равно приехала. Аяка расцвела мягким румянцем, думая об этом. — И на сколько ты здесь? — Люмин, как будто не слыша, отставила в сторону пиалу, придвинулась ближе, продолжая целовать ее руку — ладонь, запястье, сеточку вен, до локтя и даже выше. В свете луны это казалось волшебным. Невероятным. Люмин, появившаяся словно из ниоткуда, накрывшая простынь под сакурой (как в самых сокровенных снах Аяки), жадно целовавшая ее руки — чудо, невероятное, восхитительное чудо. Подарок, который Аяка и просить не смела, но, зная Люмин, можно было ждать, что она собирается подарить что-то еще. — На месяц уж точно, — у Люмин золотом блестят шальные глаза. Аяка смотрит в них и тонет в этой пьянящей хитрости. Вечно купаться в солнечном золоте — вот ее новая мечта. Люмин что-то говорит, едва оторвавшись от ее рук, но Аяка лишь качает головой и наклоняется ближе, невесомо касаясь чужих губ своими. Она улыбается, чувствуя сумерскую пряность на языке, почти смеется — врут эти любовные книжки, врут о вкусе роз и сакуры на губах. Настоящий поцелуй — это острый соус и жирное мясо. И обветренные губы. — Я скучала, — совсем тихо произносит она. О, Аяка понимает. Аяка скучала тоже, едва на стенку не лезла, едва не собралась отправиться следом, едва не- Но она дождалась. Всегда дожидается. — И я принесла тебе подарок. И не надо отворачиваться, я все равно ведь подарю, — ворчливо пробормотала Люмин, роясь в своей огромной странной сумке. И вытащила ленту. Красную шелковую ленту, расшитую золотом. Кажется, это был шелк, насколько могла судить Аяка. — Златотканый красный шелк, принадлежал пустынникам... когда-то, — и улыбнулась своей жуткой [той самой дикой] улыбкой, — я добыла его для тебя. Перед тем как приехать я отправила заказ Огуро Мио, чтобы она из этого шелка сделала кимоно по твоим меркам. Я забежала к ней, когда шла к тебе. И забрала кимоно, — Люмин отложила ленту в сторону, достала сверток, перевязанный зелёной ленточкой — напоминание о ее приключениях в Сумеру. Аяка бережно приняла сверток, разложила ткань и тихо ахнула. Работы Огуро Мио всегда были хороши, но с этим заказом она особенно постаралась. — Люмин, я... — Постой, это еще не все, — Люмин слегка улыбнулась, потянулась к цветам в своих волосах и вытащила один. Подержала в руке, словно стоит что-то вспоминая, и протянула Аяке. — В Сумеру я встретила аранар, лесной народ. Они..они дарят цветы важным людям, чтобы всегда быть рядом. Делить сны на двоих. Отгонять кошмары. Спасать в темные дни и...и заполнять душевную пустоту. И я сейчас дарю тебе цветок, — Люмин взяла замершую Аяку за руку, — чтобы ты знала, что я рядом. Всегда. Где бы я ни была. Аяка опустила взгляд, разглядывая цветок. О, Люмин. Ее нежная, ее лучшая, ее сентиментальная Люмин, которая всегда так умело находит самые подходящие слова и самые подходящие подарки, чтобы успокоить ее волнующееся сердце. — Спасибо, Люмин, — благодарно шепчет Аяка, нежно оглаживая щеку любимой, — я знаю, что ты всегда будешь рядом. Я верю. Люмин улыбается, прикрыв глаза, потирается о руку Аяки. Как собака, требующая ласки. О, как же Аяка ее любит. Всем сердцем, всей душой. И она надеялась, что столь же сильно Люмин любила и ее.