addiction

С Юнги ты знакомишься в семнадцать, в каком-то вонючем подвале вашего общего знакомого, который обещал тебе купить сигареты для матери. Он заводит тебя в этот пыльный клоповник, просит подождать пару минут и удаляется, а ты, и ещё пара парней, остаётесь в гробовой тишине февральского вечера. Ты его замечаешь сразу: он бледный, почти контрастный на фоне серых стен, вжимается в угол и очень много курит, буквально не выпуская сигарету из пальцев. Он ни с кем не общается и лишь изредка оглядывает помещение хмурым взглядом, морщится, словно в отвращении, и возвращается к сигаретам, игнорируя тебя и других людей. Тебе не нравится. Ты лезешь на рожон. Подходишь вплотную почти, перекрываешь своим ярким худи кислород и подаёшь ему свою дрожащую руку, улыбаясь так ярко, что он, кажется, даже щурится. (он щурится из-за табачного дыма и пыли, но ты упорно веришь в то, что причина его интереса — ты) Ты ждёшь его слов, хочешь услышать голос, уже предвкушаешь его внутри и мысленно понимаешь, что тебе это таинственный парень нравится уже пиздец как, но ради приличия пытаешься себя убедить в обратном. Выдыхаешь, набираешься сил. А после звонко: — Привет, я — Хосок. Тот смотрит на тебя, как на придурка: глаза у него удивительные — серые и светлые. Он ими на тебя глядит, облизывает сухие губы и отставляет в сторону сигарету. Ты считаешь это успехом. — Привет, — радуешься. — Иди нахуй, Хосок. Почти даже не обижаешься. Совсем чуть-чуть, может быть. — А ты? — продолжаешь, будто не понимаешь. — Ты не отстанешь ведь? — обреченно стонет, откидываясь на стену. Ты, кажется, чувствуешь эту боль в лопатках и звон удара костей о камень. Уже готовишься отмечать победу, когда появляется Итан и просит пошевеливаться, потому что его время не бесконечное. Обидчиво поджимаешь губы, но виду не подаёшь — прощаешься с парнем и уходишь к машине знакомого, прыгая на переднее сидение. Себе же обещаешь узнать, кто этот парень.

***

В следующий раз вы встречаетесь на дне рождении брата Итана. Ты — угашенный в дерьмо, едва различающий мир и ни разу не способный стоять на ногах. И он. Блять. Ты влюбляешься. Понятия не имеешь что это значит, но смотришь на него и понимаешь, что вот оно — то самое. Он худой, как смерть — кажется, что пальцами ты все рёбра сможешь пересчитать. Весь в синяках, на губах кровавые ранки, а волосы на голове цвета какого-то грязно-голубого. Он пиздецки пьяный и укуренный, со всеми ругается и едва ли не лезет в драки, ломает вазы и стаканы, разливает по полу пиво, кому-то успевает дать в рожу, а ты смотришь и бабочек в животе чувствуешь — вот они, сейчас изо всех щелей полезут. Ну, и вылезают. Блюёшь ты долго, едва ли все органы внутри остаются. Итан уговаривает тебя идти домой (хотя, больше походит на то, что тебя, придурок, выгнали), и ты, едва передвигаясь и сдерживая очередные рвотные позывы, падаешь на мокрый асфальт, где тебя находит он. — Эй, придурок, — хрипит он, подползая. — Как ты там?.. Чусок? Минсок? — Хосок, — поправляешь, глаза закрывая. — Да хуй с ним, — он поворачивает голову и морщится. — Ты на дороге разлёгся. Хочешь, чтобы тебя расквасило? Хочешь взбрыкнуть, сказать, что тебя уже дважды: от него впервые, и от дряни внутри после. Но тебя хватает только на нечленораздельное мычание, которое Юнги, удивительным способом понимает. Кивает, хватает тебя под локти и вскидывает на себя. Матерится адски — ты слов-то таких знать не знал, а он вон как шпарит, хоть новый словарь составляй. Ты обещаешь обязательно подумать об этом после, а пока наслаждаешься свиданием с парнем своей мечты. — Ты тяжёлый, как скотина, — бурчит он. — Блядство, да сколько же в тебя вмещается. — Это ты хлюпик, — выдаешь внезапно, скорее любовно, чем желая обидеть. — Масенький такой, малявочка… — Я тебе щас табло начищу, — злится. А ты к нему жмёшься, запах шеи вдыхаешь: там спирт, дешёвые духи, пот и сигаретный дым перемешиваются. Ни разу в жизни не Диор или Армани, но тебе всё равно — для тебя в разы лучше. — А как тебя зовут? — мечтательно спрашиваешь, едва языком вороча. — Ты не ответил тогда. — Юнги, — нехотя совершенно. — Юнги-и-и, — протягиваешь на языке, пьяно пробуешь и чувствуешь, как тебе чертовски хорошо. ЮнгиЮнгиЮнги… — Куда тебя тащить, торчок? — А хуй его знает, — честно признаешься. Юнги решает промолчать: может понимает какого это, а может просто язвить не хочется. Остаток пути вы идёте в тишине, отвлекаясь лишь единожды, когда тебя снова скручивает по дороге и Юнги романтично держит тебя за шиворот, чтобы ты не свалился нахер. Сваливаешься всё равно, но он тебя бережно поднимает, матерится и тащит дальше.

***

Вот так ты в семнадцать становишься беспризорником, который бросил школу и стал жить со вторым таким же сумасбродным парнем, деля втроем с Юнги и его другом квартиру в общежитии. Юнги принёс тебя в ту роковую ночь, а ты не стал противиться и остался там, как оказалось навсегда. Искать тебя было некому, а тебе было некуда идти — так и зажили. Юнги работал в каком-то ларьке, стрелял оттуда сигареты и бухло, а его друг был дилером — ты это узнал позже, когда нашел в его куртке кучу пакетиков с дурью, взял себе парочку и заныкал по своим тайникам, скрывая от сожителей свою тайну. Кёнсу ещё долго матерился, что просрал где-то дерьмо, Юнги закатывал глаза и говорил ему, что это все к хорошему не приведёт, а ты вжимался в стену и старался сделать всё, чтобы тебя не трогали. — А этот чё молчит? — рявкает он, смотря тебе в глаза. — Ты стрельнул? Ты рот открыть не успеваешь, как Юнги закрывает тебя спиной и зло проговаривает: — Отъебись от малого, дубина. У него соска в рюкзаке, а ты на него кражу кокса вешаешь, — и хмурится, как он любит это делать. Кёнсу сказать что-то еще хочет, видишь, что в нём огонь злости пылает и выход найти хочет, но с Юнги ругаться не хочет — боится Мина ужасно, знает, что тот белку словить может и разъебать всю квартиру в щепки, поэтому отступает и из квартиры выходит, намеренно хлопает дверью. У тебя слова благодарности в горле встают, хочется Юнги отблагодарить сердечно, но тот опережает: садится на противоположную сторону комнаты, достаёт сигарету и прямо тут закуривает, глядя на тебя. — Бросай это дерьмо, — прямо говорит он, отворачиваясь. — Лучше бросить сейчас, пока зависимость не появилась. Потом совсем хуево будет. Хочешь возразить, что «потом» уже наступило. А потом понимаешь, что Юнги заступился за тебя, и расползаешься довольно на кровати, мечтательно улыбаясь. Защитил…

***

Ты пробуешь наркотики в начале года, когда мать оставляет нетронутые дорожки дерьма на столе и вырубается, а ты, будучи любопытным, едва перешедшим за семнадцатый год парнем, почти на тот свет не отправляешься: у тебя всё кружится, вертится, ты падаешь на пол и тупо смотришь, смеёшься произошедшей ситуации и видишь на подтекающем потолке чернильные пятна воображения. А потом как-то ты приловчился, научился стрелять у парней постарше, научился доказывать окружающим, что тебе можно и это не подстава от легавых… И как-то закрутилось: в голове и внутри, превращая тебя в негодного мальчишку-наркомана. Юнги в шутку любил говорить, что ты — поехавший, и что ведешь себя так, будто закинулся каким-то второсортным шлаком, а после того случая с Кёнсу как-то внимательней стал: начал поглядывать на твои руки, смотрел в лицо внимательно, словно боялся, что ты зайдёшь слишком далеко. Оберегал?.. Глупости. Ты был уверен, что он просто не хотел возиться с подростком, у которого передоз.

***

— Имя у тебя дебильное, — как-то излагает Юнги, смотря тебе прямо в глаза. Он — пьяный до ужаса, едва глазами двигать может, сидит на полу, с положенной на кровать головою. Ты угашенный снова, улыба-аешься так радостно и глупо, пальцами на ногах в розовых носках шевелишь и влюбленно смотришь на Юнги. — Тебе бы что-то покороче, — продолжает заплетающимся языком парень. — Что-то вроде Хо… — Хо?.. — ты подползаешь к нему зачем-то. — Хо… — Юнги задумчиво закрывает глаза. — …Би. Хоби. — Хоби? Типа как… Хоби? Сам не понимаешь что несёшь, но смеешься, как умалишённый, падаешь на Юнги и смеёшься ему куда-то в шею, одновременно с этим внюхиваясь в запах любимого человека. — Хоби, — кивает он. — Хоби, Хоби, Хоби… Тебе нравится. Ты лежишь молча, дышишь сигаретным дымом и потом его растянутой футболки, прикрываешь мечтательно глаза и касаешься его рукой. — А можно… — начинаешь тихо. — Можно Хоби тебя поцелует? Юнги поднимает тебя за подбородок, всматривается пьяным взглядом в твоё лицо, что-то пытается найти в глазах… А потом… Бам. Целует. Впивается своими горячими, искусанными губами в твои разомлевшие, перехватывает твою голову и углубляется, кусает и лижет, так отчаянно и яростно, сжимает свободной рукой твоё бедро, усаживает себе на пах, а ты дуреешь окончательно. У тебя на губах губы Юнги, в организме куча дешевой наркоты, а в голове набатом бьёт «пиздец», потому что иных слов не находится. Ты под дурью, он — оббуханный в дерьмо, и вместе вы совершаете то, о чём говорить запрещено. У тебя внутри узел затягивается, кончики пальцев колет, и ты ёрзаешь задницей на его члене, чувствуя, как он в неё настойчиво упирается. Юнги рычит, кусает зло нижнюю губу и оттягивает её, сжимает со всей страстью твою ляжку, и не отпускает, спускает руку с головы тебе под резинку шорт и касаясь горячей кожи. Ты не понимаешь ровным счётом нихуя, но под его руками млеешь и подчиняешься, поэтому молча падаешь спиной на кровать, лопатками ударяясь о твёрдый матрас, стонешь болезненно, когда губы Юнги оказываются на твоей шее и кусают ее, руки стараешься спрятать, чтобы не мешать старшему. А тот и без тебя справляется: снимает с тебя шорты и облизывается, смотрит на худощавое тело под собой и свою футболки снимает. Ты руки тянешь к бледному животу, почти обжигаешься его температурой и выгибаешься, стоит ладони Юнги обхватить твой член. Это лучше кокса. Но это в сто раз, сука, больнее. Ты думаешь о том, что будет завтра, пока Юнги тебя переворачивает и касается пальцами твоего входа. Он облизывает пальцы и грубо вводит, не думает ни о тебе, ни о растяжке — ты, вообще-то, тоже соображать не можешь. Зато боль ощущаешь вовсю, пока сзади парень, который твоё сердце забрал в первую встречу толкается и почти разрывает тебя, из-за чего ты глушишь стон в грязной простыне, мочишь её слезами и сжимаешь в руках. Юнги видит, что тебе больно: приближается к твоему лицу, убирает большим пальцем слёзы и извиняется бесконечно много, пытается нежно поцеловать твою спину, гладит и успокаивает, перед тем, как начать снова двигаться. Ты от этой заботы млеешь сильнее прежнего: самостоятельно насаживаешься, игнорируешь острую боль и киваешь Юнги, разрешая ему. Он нежнее, чем был, но больно всё равно. И ты эту боль терпишь, потому что с Юнги не больно, потому что с тобой, неблагодарный, сам Юнги, а не какой-то уёбок из клуба, который воспользовался твоим состоянием. Это пьяный Юнги, который трахает обдолбанного тебя, и ты, сука, доволен донельзя. А потом он кончает внутрь, выходит и падает рядом, пытаясь отдышаться. — Пиздец, — шепчет он, тяжело выдыхая. И ты начинаешь смеяться: истерично так, на грани со слезами, потому что внутри всё царапается, воет и кричит истошно. Юнги занялся с тобой сексом, потому что пьян, а на утро он протрезвеет и выкинет тебя нахуй, потому что… Да просто, потому что нахуй ты ему здесь не сдался.

***

Ты сбегаешь ночью. Накидываешь грязный худи, залитый пивом, прячешь руки в карманах и позорно сбегаешь, стараясь не разбудить Юнги. Перед этим смотришь на него. Он охуеть какой красивый. В лунном свете, который через прожженные шторы просачивается, ты видишь изгибы его худого тела, каждое несовершенство, каждый синяк и каждую царапину. Его лицо рассматриваешь, запечатляешь в памяти, стараешься навсегда эту картинку запомнить, чтобы лишь воспоминанием оставить прошлое и исчезнуть, почему-то уверенный в том, что твой уход что-то исправит. Дурень. Ты уходишь на очередную тусовку в низкосортный клуб города, где собирается весь шлак. Находишь себе компанию таких же падших, стараешься выглядеть своим, и вроде даже получается. Тебя называют «братишкой», а у тебя в голове сладкое «хоби» мурлычет юнгиевым голосом. Сердце обратно рвётся, к горячему телу Юнги и его холодным рукам, но ты упорно сидишь, пьёшь и пробуешь то, что дают. Тебе и таблетки предлагают, и травку, и всё подряд, а ты киваешь болванчиком, на всё соглашаясь. Теперь-то нечего терять. Возвращаться же некуда. Кто-то шутит, что ты пустился во все тяжкие, а ты неловко хихикаешь. Сидишь до победного, ждёшь чего-то, а потом тебя пробивает. И ты теряешь голову.

***

Юнги просыпается к полудню от холода. Ворчит, что ты снова не закрыл форточку, как всегда любил делать, поднимается с твёрдого матраса и замирает. Тебя нет. Воспоминания о прошедшей ночи, мелькающие в памяти фильмом, не отпускают, а их виновника нет. Юнги не находит тебя ни в ванной, нигде. Особого внимания не уделяет, потому что знает, что ты любишь пошастать где-то по улице и позалипать на какую-то цветастую херь. Поэтому Юнги принимает ледяной душ, натягивает джинсы и выходит из дома на работу в полной уверенности, что по возвращению его будешь ждать ты — сумасбродная бестия, которая начнёт ластиться дворовым котёнком, расспрашивать всякие глупости — ну, в обычных твоих традициях, да? Зато когда вечером тебя в квартире не оказывается, а твой телефон отвечает автоответчиком, Юнги начинает волноваться. Он дожидается полноценной ночи, звонит Кёнсу, выслушивает несвязный словесный бред, после звонит Итану, слышит что-то вроде «я этому нарику в няньки не нанимался» и сбрасывает, недовольно сверля взглядом потолок. Дерьмо. Какое же дерьмо. Юнги много думал, о тебе в два раза больше. И каждый раз сходился на том, что ты — сумасбродный, наивный мальчишка, мог напридумывать себе всё, чтобы сбежать от него и спрятаться где-то. Пугало лишь то, что прятаться тебе было негде. А потом ему позвонили. Номер был неизвестен, а человек на другом конце представился Намджуном, который очень настойчиво попросил Юнги приехать немедленно, потому что потом будет слишком поздно. И Юнги достаточно пары минут, чтобы вызвать такси, стоимостью в дохрелион вон, и помчать на другой конец города, не забыв взять какие-то вещи для тебя и документы, на случай, если совсем пиздец. А пиздец оказывается таковым, ведь по нужному адресу Юнги находит не Намджуна, а лежащее на земле тело, в котором узнаёт тебя: избитого, почти голого, но своего — родного. Хватает за руки, тащит в ждущее такси и просит водителя максимально быстро увезти вас обратно, обещая за скорость доплатить сверху. А сам на тебя смотрит, чувствует возрастающее в груди волнение и клокочущий внутри страх, кладёт ладонь на лоб и поглаживает — почти нежно, ласково, то ли себя, то ли тебя успокаивая. Вы доезжаете до дома, и Юнги с трудом затаскивает твое тело внутрь. И не успевает Юнги выдохнуть, как ты открываешь глаза. — Эй, Хо, ты со мной? Ну же, малыш, давай… Смотришь потеряно и напугано, мечешься взглядом по стенам, потолку, останавливаешься на Юнги и замираешь. Списываешь первым делом на опьянение, после на то, что ты до сих пор в дерьмо, и только потом думаешь о том, что в той подворотне, мордой в землю, ты всё-таки помер и сейчас тебя будут пытать за все твои оплошности и грехи. А потом Юнги притягивает тебя к себе, крепко-крепко, дышит в твою шею и молчит, не отпуская. Тебе даже немного больно, но ты молчишь и с руками на спине пытаешься свыкнуть — Юнги, твой Юнги всего в паре сантиметров от тебя! Обнимает тебя, да так крепко, что кости вот-вот захрустят. А он всё жмётся, словно боится, что отпустив тебя, потеряет навсегда. — Как ты мог! Бросил меня и… И что вообще произошло? Какого чёрта это было, Хо?! — наконец произносит Юнги, отодвигая тебя за плечи и смотря в твои глаза. — Что с тобой вообще происходит? — Юнги, я… — пытаешься оправдаться, но слова в горле встают. Хочется Юнги утешить: сказать, что ты просто перебрал, что это просто так получилось и такого больше не будет, но ты знаешь, что будет. Что ты в этом погряз уже настолько, что ни черта не понимаешь — понимать и не собираешься. — Хоби, пообещай, что завяжешь с этим. Я тебя прошу, ради меня, Хо, — Юнги, кажется, заплакать готов. — Давай я накоплю и оплачу тебе реабилитацию, давай я завяжу с сигаретами — господи, что угодно! Только слезь с этого, я тебя умоляю. Ты киваешь и обратно в объятия лезешь. Ты в них на что угодно готов согласиться.

***

Тебя кроет от экстази. Ты это узнаешь в клубе, когда тебе подмешивают его в лонг-айленд. А ещё под экстази тебе всё равно кто тебя трахает, потому что видишь ты над собой только Юнги. А ещё ты узнаешь, что секс — это не приятно. Это больно, мерзко, грязно, но ты терпишь, потому что ты под экстази, и потому что с тобой псевдо-Юнги. Потом тебя отпускает, ты ненавидишь себя, сдираешь кожу в ванной и… ничего не меняешь, сбегая ночью и проводя время в новой компании. Огрызаешься на Юнги, говоришь ему, что это не его дело, а потом, под утро, залезаешь к нему в кровать и представляешь, будто твоя жизнь прекрасна. А Юнги молчит. Сначала говорил что-то, пытался читать нотации, запереть в доме, а потом сдался и лишь старался делать вид, что всё хорошо и всё происходит так, как вы оба этого желаете. Только всё нихера не хорошо. Ты ненавидишь себя, ты ненавидишь то, во что превратилась твоя жизнь, и ты ненавидишь всё, что тебя окружает, за исключением Юнги. Потому что его ты ненавидишь сильнее всех. Потому что его ты любишь. И одной ночью, когда ты снова пытаешься сбежать, а он предпринимает очередную попытку спасти тебя, ты начинаешь искрится, как фитиль у свечи, и в итоге разгораешься настолько, что признаёшься Юнги в том, что любишь его. — Что ты сказал? — переспрашивает шепотом он, смотря на тебя. Не дышит. Ты, кажется, тоже. — Я тебя люблю, — говоришь твёрдо, ни капли не сомневаешься в себе. — Не как брата или друга, а как человека. Как любимого человека, которого я хочу целовать, с которым хочу спать, которого я люблю, понимаешь? Юнги молчит — режет тебя сильнее любых слов. — И эта любовь меня изнутри губит. Я чувствую, как она внутри меня прорастает и все органы сжимает, я будто изнутри гнию, Юнги. Ещё немного, и я начну собственное сердце отхаркивать, потому что ему там не сидится — без тебя не сидится. Но ты молчишь, ты делаешь вид, будто ничего не происходит и всё, что было между нами… — А что было, Хосок? — спрашивает он, едва слышно. — То, что мы по пьяни потрахались, а потом тебя перетрахала половина притона? Ты каждого из них любишь? Или меня одного? — Конечно тебя, к чему это вообще?! Юнги смотрит на тебя, будто выискивает что-то, усмехается чему-то своему и собирается уйти от тебя, оставляя вопрос неотвеченным. Ты злишься, паникуешь и подбегаешь к нему, пытаешься за руку схватить, но лишь на холод с его стороны наталкиваешься — он тебя отшвыривает от себя, как котёнка, брезгливо морщится и уходит, тебя одного оставляя. А у тебя в голове мысли кружатся, ты хочешь закричать и заплакать, смотришь вслед удаляющейся в сумрак спине и чувствуешь, как к горлу истерика подкатывает. Едва успеваешь вцепиться в рукава толстовки, чтобы не вонзиться ногтями в кожу ладоней и не разодрать к чертям её. Слышишь, как Юнги кидает в стену стол на балконе и различаешь звон стекла и стоящей на нём пепельницы. Она разбивается. С твоим сердцем вместе.

***

— Я не знаю, что мне делать, — беспорядочно произносит Юнги, дрожащими руками держа телефон. — Мы поругались, он ушёл и сейчас уже четыре утра, а его нет дома, и я… Чёрт, возьми, Чимин, я такой идиот. Он мне признался, а я молчал и ничего не говорил, я случайно упомянул то, что он принимает и, блять, мне так ужасно стыдно… И много-много чего ещё, едва ли не плача. Всё на дверь косится, надеется, что ты зайдёшь, но ты не заходишь. Чимин на той стороне телефона отчитывает Юнги, говорит ему, что тот полный мудак, а Юнги срывается на слёзы и признаётся, что чертовски переживает за тебя. Потому что помнит синяки на твоих руках, помнит твоё состояние в последние разы и помнит, как сильно тебя крыло раньше. Помнит, как ты сорвался в ту ночь, после вашего первого раза, помнит, что ты почти словил передоз и боится, что этот раз станет последним, потому что он найдёт тебя мёртвым или не найдёт вообще. Юнги почти воет в трубку, Чимин просит его успокоиться, и у Юнги даже вроде получается, пока он не получает от неизвестного номера сообщение с геопозицией. И Юнги не нужно и пяти минут, чтобы прыгнуть в машину и доехать до нужного места. У вас уже вырабатывается ритуал, что когда видит тебя — бледного, неизвестно живого ли вообще, то падает на колени, отбивает их об асфальт и терпит, пытается тебя в сознание привести. Твою голову на колени себе кладёт, дрожащей рукой пульс ищет, параллельно с этим ища в карманах джинсов телефон. Юнги ни черта не смыслит в первой помощи, он нихрена не знает о том, что делать при передозировке и как вернуть тебя к себе, но он рефлекторно сдирает с тебя толстовку, рвёт воротник футболки и начинает судорожно называть адрес медикам и причины вызова. Ему называют порядок действий, и Юнги даже честно пытается им следовать, игнорируя собственные слёзы, шумно бьющееся сердце и дрожащие пальцы, разминающие мочки твоих ушей. Он пытается нащупать пульс и услышать дыхание, но упорно старается не замечать их отсутствие, говоря себе, что это он ничего не слышит и не может их найти, просто потому что погуливал биологию и знать не знает, где их искать. Ни на секунду не отвлекается о тебя, бьёт по щекам легонько, гладит их, целует горящими губами твою кожу и держит в своей руке твою. Винит себя безостановочно в том, что допустил, что позволил тебе сбежать в очередной раз, что довёл до такого состояния, что не признался в ответ. Потому что, блять, любит тебя до умопомрачения. Потому что его любви столько много, что пусти её по венам, она смогла бы там циркулировать заместо крови. Потому что Юнги сам в ней задыхается и найти выхода не может, теряется в ощущениях и пугается. Потому что в нём Чон Хосок уже давно засел, да так серьёзно, что ничем его не вытащишь. Он под кожей, он внутри — в сердце. Потому что Юнги сам умрёт, если не сохранит твою жизнь. Он плачет истерично, цепляется за твои холодные руки и не хочет отходить ни на шаг, даже когда врачи его оттаскивают. Он кричит на них, дерётся, ничего вокруг не видит и умоляет не забирать его Хоби. Он горло почти срывает, когда санитары настрого запрещают ему подходить к машине скорой помощи, угрожают даже запретом после видеться в больнице, и только после этого Юнги отпускает тебя. Смотрит вслед горящей красно-синим машине и в который раз за ночь винит себя в том, что не сказал эти злополучные три слова. «Я тебя тоже».

***

— Ну, как я выгляжу? — спрашивает Юнги у Чимина, волнительно кусая губы. — Ты стоишь в халате, Юнги, — смеётся тот. — Перестань нервничать и зайди к нему, наконец. — Я не могу! — сдаётся он, тяжело выдыхая. — Мы не виделись с ним неделю, я себе все ногти сгрыз, и у меня в голове столько всего, что я понятия не умею как их всё уместить и сдержать. — Так не сдерживай, — спокойно отвечает Чимин. — Он ждёт тебя, Юнги. И я уверен, что ему глубоко всё равно на то, что ты скажешь, потому что он тебя ждёт. — Думаешь? Чимин закатывает глаза, мол «ну, конечно!», и только после этого, еще пару раз сжав пальцы на руке, ты заходишь в палату. Смотришь на кровать и чувствуешь, как все мысли одна за второй испаряются, оставляя тебя с пустой головой. Перед ним — ты. Бледный, с синяками под глазами, искусанными в кровь губами, уставшим взглядом, но такой родной, нужный и любимый. Ты молчишь, завороженно смотришь на Юнги и, кажется, даже не дышишь. Он — тоже. Вы смотрите друг на друга с минуту, и только после он подходит и опускается на колени перед тобой, беря бережно твою руку, с воткнутой в неё иглой, и трепетно сжимает ваши пальцы. Ты в его лицо всё смотришь, наглядеться не можешь: он такой же красивый, каким и был всегда. Лишь немного уставший, с печальными глазами и едва видимой улыбкой, которая тебе направлена. Ты хочешь что-то сказать, но не можешь, потому что слова встали в горле, а Юнги же напротив просит тебя молчать и начинает сам: — Прости меня, — едва слышно. — Мне так жаль, что это произошло, что ты… здесь. Ты головой мотаешь, пытаешься доказать, что он тут не при чём, а Юнги знает тебя, как облупленного, злится так ласково и говорит, что нет, он — виноват. — Я много думал о том, что происходило у нас эти месяцы, и только сейчас понял, что всё это было неправильно, но мы дошли до такой точки, когда всё стало ужасно. И если бы тогда, когда всё началось, я тебя удержал, то всего этого не случилось бы, Хо. — Но оно случилось, — улыбаешься мягко, устало. — Оно случилось, — кивают тебе в ответ. — И я не позволю этому повториться. Поэтому я… Я нашёл кое-что. Друг отца Чимина занимается похожими случаями, и он сказал, что сможет найти человека, который поможет нам… — Ты отказываешься от меня? — убито шепчешь. У тебя в глазах свет гаснет. И сердце, забившееся при виде Юнги, начинает останавливаться. — Прошу тебя, не надо, Юнги, — бормочешь, как в бреду. — Я смогу, я перестану употреблять и… Господи, Юнги, я на всё готов, только не оставляй меня, пожалуйста? Хочешь — запри меня, не знаю, что угодно делай, только не… только… — Хоби! — останавливает тебя удивлённый Юнги, после чего ты смотришь ему в глаза. У него там столько всего, что ты ухватываться не успеваешь. Раз за разом тонешь, как в первый раз. — Я не… как ты вообще мог подумать о том, что я откажусь от тебя? После всего того, что было, после… — он заикается, губу кусая. Нервничает, ты этот жест знаешь. — Я люблю тебя, и я не могу смотреть, как ты умираешь… — Ты… что? Ты расслышал. Хочешь ещё. — Я люблю тебя. И тут тебя прорывает. Ты начинаешь плакать навзрыд, закрываешь лицо руками и пытаешься интуитивно оттолкнуть тянущегося к тебе Юнги, который тут же слёзы твои убирает, прижимает к себе и гладит по голове, как ребёнка. Ты в него вцепляешься, как в последнюю надежду, дышишь его запахом и сильнее носом в шею тычешься. — Тише, мой хороший, тише, — успокаивает тебя Юнги, сам переживая до ужаса. — Я люблю тебя. И всегда тебя любил. Боялся признаться, молчал, как последний идиот, но я тебя люблю, всё это время. И дальше буду любить, что бы с тобой ни было, кто бы с тобой ни был. Но нам помощь нужна, понимаешь? Тебе нужно вылечиться, а мне встать на ноги, и тогда я заберу тебя отсюда и мы уедем — далеко, ничто нам не напомнит о том, что тут происходило. — Ты любишь меня… — только это произносишь, отказываясь верить. — Люблю. И сотню раз потом ещё твердит. люблюлюблюлюблю — Мы справимся, Хоби. Мы справимся… И вы справитесь. Обязательно.