Вечность - это дохуя

Хидан смотрит на людишек внизу со злорадным раздражением. Такие крошечные и дурацкие, как мобы в телефонной игре. Нет в них ничего настоящего. Он не прочь приземлиться на кучку разодетых придурков, размозжив их головы об асфальт за компанию со своей. Не то чтобы Хидан не любил людей, вовсе нет — они забавны, но этот незримый барьер между ним и остальными… В под завязку набитом народом мире Хидан всю жизнь совершенно один. Он заебался. «Скорую! Врача!» — вспоминает он свой первый раз. По всем законам жанра человек погибает, сбитый поочерёдно тремя машинами на скорости пятьдесят пять миль в час. Он шагнул на проезжую часть уже зная, хоть и не до конца будучи уверенным: не умрёт. Он дико смеялся по дороге в госпиталь, потом заплакал. В тело вкололи всё, что было можно, и он заснул. Так на двадцать третьем году жизни Хидан убедился, что бессмертен. Сначала охуел, потом обрадовался. Потом впал в депрессию. Ощущение пропасти, пустоты и бездонной дыры внутри достигло абсолюта, и это не было дном, от которого можно оттолкнуться. Там вообще не было дна. Только бесконечность в глубину. Весь Манхэттен как на ладони. Прямоугольник Центрального парка кажется расстеленным посреди гостиной ковром. Красиво, чёрт возьми. Все эти огоньки. Тёплый ветер гладит лицо Хидана, обдувает шею. Полгода спустя он попробовал вкатить в вену средство для прочистки труб. Подыхал медленно и в агонии, а потом мир снова пересобрался. В галлюцинациях Хидан видел себя горящим вертолётом, бескрайним морем, а ещё ему казалось, что все предметы сделаны из крови разной степени плотности. Друзей у него не осталось уже в детдоме, когда они поняли, что он не такой, как все, когда раз за разом убеждались, что всё на Хидане заживает как на собаке. Сначала смотрели с завистью, потом — с недоверием, и, наконец, стали откровенно избегать. Так что никому не было дела до корчащегося на полу туалета парня со странно-белёсыми волосами. Хидан в бессчётный раз всматривается в этот город. Несправедливо быть единственным неудачником на восемь миллионов населения. Должен же быть хоть кто-то… Хидан пытался искать. Бросил это неблагодарное занятие. Прикидывал сесть в тюрьму. Решил, что скучно. Выбирал физическую работу, чтобы поменьше думать. Уставать приятно. Почему ему так повезло? Не то чтобы он не знал, как распорядиться безлимитной жизнью. Хидан мог бы многого добиться, если бы видел в этом смысл. Если бы хоть что-то на самом деле имело смысл. Теперь можно было бухать и колоться, и ебать всех без разбора, не опасаясь заболеть и скончаться в муках. Этим Хидан с энтузиазмом и занялся; надоело через два года. Хотелось вскрыть грудную клетку, развести рёбра в стороны и вырвать к херам собачьим сердце, в котором безостановочно что-то ныло и драло. С ребятами порой весело, только он почти не запоминает имён, кочуя из тусовки в тусовку. Все знают, что Хидан ебанутый. Что у него напрочь отсутствует инстинкт самосохранения, и он не боится вообще ничего. Такой человек в компании всегда к месту. Чего вообще можно бояться, если знаешь, что смерть тебе не грозит, думает Хидан. Того, что те девчонки за барной стойкой не согласятся на секс? Они всегда соглашаются, как будто чувствуют его сияющую неуязвимость. Как будто их тянет заглянуть за грань, которой они сами даже не осознают. Парни тоже соглашаются. А кто не соглашается — вообще похуй. Ему с ними под венец не идти. Никто бы и не понял всё равно. Пару раз Хидан пытался рассказать — сошёл за обдолбанного. Кто такой Джашин? И почему он — единственная константа в жизни Хидана с тех пор, как ребёнком он вообще начал сознавать себя? Хидан просто чувствует это имя, оно как будто вытатуировано у него на внутренней поверхности черепа. И он откуда-то знает, что он такой — благодаря ему. Сука. За что здесь благодарить? Покажись, и я прикончу тебя, сучье ты отродье. Умрут все, кого он знает (не любит, просто знает), останется он один. Как и был один до этого. Радужки такого цвета нет в природе. Таких волос не бывает у нормальных детей. Выколотый глаз не восстанавливается за ночь. Врач в ступоре не знал, что писать в карте. Но Хидан больше не ребёнок, и на чувство отвержения ему насрать со шпиля Эмпайр Стэйт. Всем на него похуй — ему похуй на всех, справедливо и закономерно. Она всегда была и всегда будет — стеклянная стена между ним и миром, через которую не в состоянии просочиться ни одна живая душа. Хидан смотрит порой на эти семьи, эти парочки, со смехом уплетающие сахарную вату, чувствующие связь друг с другом — что-то недоступное его пониманию, как набор незнакомых символов в математическом уравнении. Он может смеяться, может обниматься, даже трахается с огоньком — и ничего почти не чувствует, кроме стаи голодных волков, пожирающих его заживо изнутри. Он очень живой. Если не считать того, что мёртвый. Хидан чиркает зажигалкой и жжёт себе ладонь. Больно, ёбаный в рот. Он даже не знает, зачем в очередной раз собрался это сделать. Всё равно мероприятие не увенчается успехом, хотя в новостях так и скажут: чудом остался жив. Никто не остаётся жив, упав с сорок второго этажа. Это чудо. Божественное провидение. Может, вот оно? Делать это каждый день на глазах у изумлённой публики? Прославиться, попасть в лабораторию и стать подопытным кроликом, пока окончательно не тронешься умом? Это могло бы быть весело. Такой сладкий воздух. Вдохнуть бы его весь и лопнуть. — Эй, — негромко окликают из-за спины. Ну вот, кто-то всё-таки умудрился вызвать копов. Ну и хуй с ними — со свидетелями даже прикольнее, думает Хидан и не оборачивается. — Мужик, подтолкни, а? — усмехается он. — Нет, — отвечает ему низкий спокойный голос. Что это ещё за «нет»? Разве этому умнику из полиции не положено волноваться и тщательно подбирать слова в такой ситуации? Хидан поворачивает голову и глядит на него через плечо: стоит как изваяние, сверлит его сосредоточенным взглядом. Выправка такая, что, даже прыгни Хидан прямо сейчас, этот сраный коп и не дрогнул бы, даже бровью бы не повёл. Шрамы на каменном лице как бы намекают: я резал глотки, и меня резали тоже, меня ничем не пронять. Блядь, а ты точно полицейский? — Ты бы мне очень помог, если бы перелез обратно, — сообщает мужик. Фуражки он не носит, длинные чёрные волосы собраны в хвост. И эта кожа. — А если нет? Метнёшь в меня томагавк? — плюёт Хидан вызывающим смешком. Может, если бы мужик не был на службе, врезал бы Хидану за расистские шуточки, но сейчас он себе такого позволить не может. Хидан чувствует хоть какое-то оживление. Помирать, так с музыкой. В роли задиристого пидораса, то есть. Но с хуёв ли этот чел так пялится на него? Как будто его вообще не интересует судьба самоубийцы, а волнует что-то совершенно другое? Хидан присматривается к нему сквозь темноту. — Я хочу подойти, пожалуйста, не прыгай пока, — снова подаёт голос недо-коп. И от голоса этого у Хидана почему-то волосы на руках встают дыбом. — В смысле «пока»? Разве так вас учат разговаривать с ебланами на краю крыши? Мужик пожимает плечами: — Нет, учат по-другому, — он несколькими неторопливыми, но уверенными шагами сокращает дистанцию между ними. Теперь их разделяет только металлическая решётка. — Но ведь и ты не простой еблан. От этих его слов у Хидана электрический разряд прокатывается по позвоночнику. С чего он взял? Он что-то знает? Да нет, не может быть, это просто для красного словца сказано… — Шёл бы ты домой к жёнушке, — язвительно хмыкает Хидан. — За меня не волнуйся. — Похоже, что я волнуюсь? — выгибает бровь полицейский. Вблизи Хидан, наконец, видит фамилию на его бейдже, но серьёзный, испытующий взгляд отчего-то не даёт ему снова пошутить про индейцев. Глаза у этого копа какие-то странные, Хидан таких никогда не видел. Что-то в его облике смутно знакомо. Слишком неуловимо, не зацепиться. Или, может, Хидан в очередной раз выдумал хуйню, дело привычное. К сладкому ночному воздуху примешивается запах парфюма этого горе-спасателя. Тянет принюхаться. Будь Хидан смертным, ему б точно пришёл пиздец — никаким состраданием или стремлением помочь от смуглого истукана и не веет. Даже простого желания достойно выполнить свою работу в нём не наблюдается. Как будто задача его не в том, чтобы кому-то помогать, а, наоборот, склонять психов к суициду, очищая таким образом планету от болезных. Не очень-то гуманно. — Почему бы Вам не съебать, офицер Часке? Вместо ответа полицейский крепко хватается за решётку и перелезает через защитное ограждение; опасно балансируя на краю, он садится рядом с Хиданом. Вау. Хидан впечатлён. Таких отчаянных он ещё не встречал. Терпкий пряный запах на миг захватывает сознание, ползёт под кожу. Знакомое? Да нет, так пахнет половина Нью-Йорка. Хидан опять чувствует нахлынувшую невыразимую тоску, словно ему показали фотографию мест, где он очень хотел бы оказаться, но куда ему ни за что не попасть. — Я долго тебя искал, — после паузы поясняет коп безо всяких заискиваний. — А если ты прыгнешь, это всё только усложнит. — Что усложнит? — не понимает Хидан. — Наш разговор. Разговоры Хидана порядком подзаебали. Всю жизнь он только и делает, что разговаривает, а толку. Сейчас ему совсем не хочется говорить — он вообще не знает, чего ему хочется. Странно сидеть на краю крыши с полицейским и смотреть на ночной город. Пожалуй, такого опыта у Хидана ещё не бывало. Он готов немного помедлить с прыжком — вдруг потом в суете уже не встретит этого необычного типа. А вдруг встретит? Было бы прикольно, если бы тот потом заявился к нему в больницу и охуевшими глазами пялился на живёхонького Хидана. Всем приколам прикол, да уж. И да, глаза. Кстати. Хидан опять всматривается в неестественно яркие радужки. Блядь, где его зрачки? — Что у тебя с глазами? — сердито наезжает Хидан, словно это он тут следит за порядком, а мрачный офицер только вносит путаницу в установленный порядок вещей. — А у тебя? — возвращает вопрос коп. — У меня всегда такие были. — И у меня, — отвечает полицейский, не сводя с него взгляда, будто бы эта информация должна о чём-то Хидану сказать. Нет, определённо… Да ну нахуй, нет. Отчего лицо такое знакомое? Да мало ли лиц Хидан перевидал в своей жизни. И хватит так смотреть. Хидан чувствует, будто его не то что раздевают, а просто, нахуй, сдирают кожу, оставляя совершенно беззащитным. Что ему надо? Ну точно ведь не уберечь Хидана от смерти, или это и есть хитровыебанные полицейские приёмчики, которые простому обывателю не раскусить? Внезапно Хидан ощущает, что ему интересно. Что было интересно с самого первого «Эй», но осознал это он только сейчас. Долбанный коп завладел всем его вниманием, и смыслом стало оставаться здесь, на крыше, чтобы разобраться, что, мать его, с ним не так. — Ты ведь не в первый раз это делаешь, — не спрашивает, а утверждает мужик, и в голосе его слышны необъяснимые интонации. Усталость? Грусть? Может, он тоже кого-то вот так потерял, потому и подался в полицейские, чтобы чувство вины не сожрало с потрохами? Типичный такой сценарий для драмы. Хидан фыркает. — А где твои помощнички? Вас же всегда целая толпа в таких случаях, разве нет? — Мой напарник внизу, оцепил тротуар, — коп кивает головой, глядя вниз, и Хидан, проследив за ним взглядом, действительно замечает крошечную фигурку полицейского. У жёлтой ленты уже скопился кое-какой народ. Блядь, как бы хотелось всех их размазать, этих пустоголовых идиотов, с разинутыми ртами ждущих кровавых зрелищ. Стоят, небось, снимают крышу на свои ебучие телефончики. Уёбки. — Но это всё не важно, Хидан, — добавляет мужик, и в Хидана как будто ударяет молния. Он мгновенно забывает про тротуар, про зевак и про всё остальное вообще. — Ты откуда знаешь моё имя? — он растерянно поднимает брови. — Я же сказал, — коп снова переводит взгляд вдаль, — искал тебя. И нашёл, — с короткой, едва заметной улыбкой добавляет он. Сердце почему-то заходится от волнения. Искал его? Никто никогда не искал Хидана, кроме хозяина квартиры, чтобы стрясти с него за аренду. Хидану сейчас даже всё равно, за какие такие грехи его может разыскивать полиция, он странно взбудоражен тем, что этот необычный тип знает его имя, знает ещё что-то о нём. Он, блядь, искал его. Чтобы что? Хидан отчаянно не хочет знать. Вдруг проваливается в мусорную кучу дурацких вариантов: вручить хуй знает какую повестку, сопроводить в изолятор, задать вопросы о смерти от передоза кого-нибудь из дружков, арестовать по обвинению в употреблении и хранении. Только не это. Лучше, нахуй, спрыгнуть прямо сейчас с ощущением, что кто-то искал его просто так, чтобы увидеть. Просто увидеть. Искал и нашёл. Пусть так и остаётся. Реальность всегда хуже фантазий о ней — тупее, злее и банальнее. Хидан ощущает знакомую колюще-режущую боль. Хоть на время бы её прекратить. И, оттолкнувшись, он прыгает. Заебись, ну. — Упрямый ты засранец, — цедит офицер Часке, вцепившись одной рукой в решётку, а второй удерживая Хидана за предплечье, потихоньку скользящее вниз. — Попросил же этого не делать. Хидан болтается пару мгновений, прежде чем сообразить, что стоит уже схватиться за него обеими руками. Он вдруг понимает, что чуть было не проебал какой-то важный шанс. Полицейский втаскивает его обратно и сажает совсем вплотную к себе. Хидан чувствует сквозь униформу его тепло. Сердце колотится где-то почти в горле. Какого хуя происходит вообще? Выровняв дыхание, коп поворачивает голову и долго, пронзительно смотрит Хидану в глаза. И Хидану почему-то хочется свернуться комком и заплакать. Но не так, как в детдоме, забившись под кровать в темноте. А как-то по-другому. Только Хидан, блядь, не плачет у всех на виду. Не такой он. — Ты знаешь, отчего рождаются бессмертные дети? — низко, почти шёпотом спрашивает коп, вглядываясь Хидану в лицо. Хидан чувствует, как его разом начинает трясти. Жарко и холодно одновременно. Кожа как будто вся под электричеством. Это сон? Галлюцинация? Он всё-таки спрыгнул, и теперь у него видение? — Что? — механически переспрашивает он в полной прострации. Понимая, что ответа не получит, мужик говорит: — Это случается, когда женщина забеременела от Шинигами. Ты знаешь имя своего отца, правда ведь? Все внутренности Хидана как будто превратились в кипящее желе и стекают по стенкам тела куда-то в ноги. — Откуда… Ты с чего это взял… Джашин. Хидан знает совершенно точно. Всегда знал. Коп как-то горько усмехается и отвечает всё с той же угрюмой серьёзностью: — Если я спрыгну, мне тоже ничего не будет. Так что… может, пойдём отсюда? Хидан всё ещё смотрит на него непонимающе. Этого же просто не может быть, да? Ты просто мне причудился, странный завораживающий чувак на крыше. Так не бывает. Я один. Всегда был и навсегда обречён быть. Разве нет? — Я понимаю, тебе всё это надо переварить, — без тени насмешки произносит полицейский. Он как будто знает и уважает то, что с Хиданом происходит сейчас. Как будто сам был на его месте когда-то. Он поднимается и перелезает через решётку. — Пойдём. Хидан послушно перемахивает на его сторону. Стоит какое-то время в растерянности. — Куда? — спрашивает он. — Я бы заехал переоделся для начала, — честно и как-то совершенно буднично отзывается коп. Эта незамысловатая реплика словно бы возвращает Хидану чувство реальности. — Хорошо, — согласно кивает он, и вместе они идут к выходу с крыши. Хидана окутывает неуловимое, едва осязаемое чувство волшебства. Будто он получил подарок, но ещё не успел открыть его — он одновременно и взволнован, и благодарен, и боится оказаться обманутым. Тело вдруг делается лёгким снаружи, бесконечным внутри, и что-то под рёбрами искрится, как газировка. Хочется одновременно заплакать и засмеяться. — Как тебя зовут? — спохватывается Хидан, когда они выходят из лифта. Полицейский на миг останавливается. — Какузу. — Что это, блядь, за имя такое? — с привычной лихостью усмехается Хидан. — Ничем не хуже твоего, — пожимает плечами коп, сердито сдвигая брови, но Хидан готов поклясться, что уголки его губ чуть приподнимаются в едва заметной улыбке.