Сны раскаленной пустыни

В Древнем Египте мандрагора была растением любви, посвященным Хатхор богине любви.

…Пустынники идут в стороне, ожидая чужой команды, и чувствуется, что воздух практически пылает от напряжения, словно вот-вот, в эту самую секунду, разразится очередная песчаная буря. Аль-Хайтам не особо приглядывается к ним, но ведет себя настороженно. Процессией пустынники продвигаются к деревне Аару, защищая от раскаленного ветра и режущего песка хранителей, однако не вызывают ни толики доверия; вольные наемники служат только двум вещам — вере в Алого Короля и море, аль-Хайтам ожидает удара в спину ежесекундно, сильнее расправляет плечи, подставляя их палящему солнцу. Когда песчаные барханы расступаются в сторону, открывая вид на деревню, половина из пустынников разбредается по Землям нижнего Сетеха, те же из них, кто остается, с нескрываемой тоской глядят на нестройные ряды домов и подвесные деревянные мосты. — На этом наша работа окончена, — говорит один из парней, другой кивает головой, но продолжает стоять на месте, замотанный в куфию, закрывает глаза, будто мысленно молится своему мертвому богу. — Не останетесь передохнуть в тени? — спрашивает у них Дэхья, которой ни морок пустыни, ни жар нипочём. Второй пустынник снова кивает головой, и идет вслед за девушкой и аль-Хайтамом в дом деревенского старосты, не оглядывается по сторонам, не смотрит на жителей, ученый думает о том, что тот, вероятно, местный. Мало кто из взращенных сумерской пустыней выбирает иной путь — едва ли у них вообще есть право выбора. Словно твою судьбу заранее предопределяют — оставляют тебе право жить под солнцем, если этому солнцу ты будешь исправно служить до конца. В четырех стенах еще сохраняется некоторая прохлада, на столе стоит кувшин с водой и заботливо оставленные Кандакией фрукты. Дэхья улыбается этому, присаживаясь за стол, Аль-Хайтам садится тоже, вытаскивает недочитанный трактат, но замечает, что пустынник неловко мнется в стороне. — Присоединяйся, в конце концов Дэхья тебя не съест. — Только если чуть-чуть покусаю, — раскатисто смеется она. Парень аккуратно разматывает ткань куфии, из складок которой сыпется золотистый песок, и сердце аль-Хайтама удивленно замирает, когда он видит чужое лицо. Черты его тонкие, аккуратные, кожа бледная, практически фарфоровая, а глаза — аль-Хайтам невольно сглатывает — глаза алые и хищные, цепким взглядом смотрят, уставившись в ответ. Вслед за куфией пустынник снимает бурнус, и исследователь из даршана Хараватат умирает там же, где до этого замер — кисти рук и лодыжки украшают широкие браслеты, на полуоткрытой груди вьются золотые змеи, теряясь в складках рубашки, у ключиц сияют тонкие металлические нити. Все это похоже на грезы, юноша не выглядит, как угрожающий яростный наемник, он выглядит как сон раскаленной пустыни, словно все великолепие песчаных дюн, холодных звезд и древних легенд в нем воплотилось. Аль-Хайтам опускает взгляд в книгу, чувствуя, как кипит что-то в груди. Не смотреть очень сложно, особенно когда рядом, практически в полуметре от него, слышится легкий перезвон металла и чувствуется запах полыни. — Ты так давно не снимал с себя эти тряпки, что я успела позабыть о том, как ты выглядишь без них, Кавех, — обращается к пустыннику Дэхья, закидывая в рот спелые, сочные фрукты. — Если бы ты чаще навещала нас, а не присматривала за госпожой Дуньярзадой, не позабыла бы, — отвечает ей парень, и от хрипотцы в его голосе по спине аль-Хайтама пробегает дрожь. В Сумеру немало красивых людей, они все лоснятся, сияют своим великолепием, но не удивляют. Однако когда перед твоими глазами появляется сказка пустыни, ты любуешься ей, как любуешься статуей архонта и предзакатным небом. Аль-Хайтам вновь отрывается от книги и сталкивается все с тем же пристальным взглядом, словно красные глаза не отстранялись от него ни на миг. Кавех изучает его с нескрываемым интересом, словно бы и не видел никого из академии ранее, но молчит, совсем не задает вопросов. И от всего этого веет некой дикостью и загадкой. — Дэхья и Сайно рассказывали мне про тебя, — наконец-то произносит Кавех, на этот раз обращаясь лично к ученому из Академии. Аль-Хайтам мысленно хмыкает, уже представляя, что эти двое успели наболтать, но все-таки прислушивается к дальнейшим словам. — Они сказали, что если я не хочу нажить проблем, мне лучше с тобой никогда не встречаться. — И к чему ты об этом говоришь? — спрашивает парень, чувствуя некоторое недовольство. Новый знакомый пожимает плечами и устало откидывается на стул, потирая глаза. Они выбирались из Пустыни Колоннад в спешке, в спешке же преподносили новости о судьбе царя Дешрета и выручали хранителей деревни, ни на принятие, ни на скорбь у пустынников не было времени, и аль-Хайтаму становится Кавеха даже жаль. Каждый новый день в Сумеру несет за собой ряд трудных испытаний, на горизонте зреет нечто зловещее, но видя чужую тоску по покинувшему свой народ богу, невольно задумываешься о том, каково это — жить в вечном скитании, не задумываться о проблемах архонтов и людей потому, что единственная твоя проблема — выживание в бесплодных землях. Кавех выглядит как кто-то, кто может стать новым богом взамен старому — достаточно лишь взглянуть на него, чтобы это понять. Он истинный ребенок пустыни, и это восхищает настолько же, насколько пугает. Они расходятся часом позже, чтобы через несколько дней пересечься на границах Потерянного Питомника. Кавех опять прячет себя под слоями цветастых тканей и платков, его фигура едва различима среди поднявшегося суховея, тот царапает песком кожу, застилает взор. Где-то вдали встает на дыбы самум, ярится и пугает алыми отсветами. Аль-Хайтам чувствует, как его утягивают за локоть в сторону, прикрывая лицо тяжелым плотным златотканым шелком, от того тоже ясно ощущается мягкий запах трав. Кавех прячет их в небольшой пещере, приваливаясь к одной из накалившихся стен, и Аль-Хайтам приземляется рядом с ним, снимая с лица ткань. Он протягивает ее обратно пустыннику, но тот лишь отодвигает его руку, а после приспускает куфию с лица. — Придется переждать бурю здесь, господин ученый, оставь платок при себе, возможно, сегодня он тебе еще пригодится, — произносит наемник, и кажется, что в глазах у него мечутся непокорные жаркие ветры, отведи взгляд — и того гляди утечет, как песок сквозь пальцы. И аль-Хайтам не отводит, оглаживает взором скулы и ресницы, спускается ниже и любуется сухими, блеклыми губами, уголки которых складываются в едва заметную улыбку. «Самая настоящая сказка востока». Невольно вспоминаются все те книги, которые перед сном читал отец в глубоком детстве, когда за границей яви еще можно было видеть сны. О великих джиннах, могущественных султанах и плутоватых торговцах, — ученый думает, что Кавех превосходит их всех. Ужасно клонит в сон, уморяет запах полыни и тихий шепот пустынника, глаза слипаются все сильнее и аль-Хайтам засыпает, падая головой на чужое плечо, не чувствует то, как аккуратно гладят по голове сильные руки, как пальцами перебирают серебристые волосы. Просыпается он уже один, буря не воет волками Разрыва, мир не теряется в пелене ветров, пустыня вновь опаляет спокойствием. Только после ученый замечает шелковый платок, повязанный на запястье, он продвигается дальше, в сторону забытых границ, и каждый раз прижимает тот к лицу, касаясь ткани губами. Кавех непостоянный, он то мелькает миражами где-то вдали, то подходит совсем близко, протягивает флягу с водой, помогает найти нужный путь, сопровождает в дороге. Они встречаются вновь и вновь, и что-то темное и ярое просыпается в груди, болезненно давит с очередным расставанием. Когда на небо восходит луна, а жар сменяется колючим холодом, они разжигают костер у небольшого оазиса и вновь садятся рядом, практически вплотную, Кавех весел и легок, кажется, словно его наконец-то покидает вся скорбь и печаль. — …И тогда она спросила, может ли кто-то из нас за отдельную плату на ней жениться, — смеется наемник, на его кожу теневыми бликами падает пламя. — И что ты ей ответил? — спрашивает у него аль-Хайтам, любующийся чужим задором. — Я сказал, что пустынники готовы за деньги продать что угодно, кроме своей любви. — Неужели есть вещи, которым вы верны более, чем море? Сердце стучит так громко, что, кажется, еще секунда и пробьет грудную клетку. Ученый устает усмирять то раз за разом, устает связывать его цепями-запретами, позволяет непонятному чувству жить. — Если среди песков пустыни удается отыскать источник, ты всеми силами оберегаешь его, так, наверное, и с человеком. По крайней мере, какими бы продажными не были люди моего ремесла, всегда найдется то, что будет для нас бесценным. Аль-Хайтам отводит взгляд на мгновение, а когда обращает его вновь на Кавеха, невольно вздрагивает, видя чужое лицо так близко к своему. — Неужели у вас, верующих Рукхадеваты, это не так? — тихо шепчет наемник, почти касаясь приоткрытых губ. Расстояние всего в одну жизнь, так близко, что достаточно малейшего движения, чтобы соприкоснуться, они разделяют одно дыхание на двоих, и не понятно, кто поддается раньше. Аль-Хайтам скидывает цветастые платки с головы и плеч, тянется ближе, кожа под руками — гладкая и чувствительная, касаться ее, целовать ее — самое лучшее, что он когда-либо ощущал. Ученый задыхается от возможности почувствовать все, расцеловать шею и плечи, тело раскаленное, горчит пустынными травами и терпким солоноватым ветром. Каждый миг — ближе к пропасти, в которую они друг друга затягивают. Сейчас же вместо пропасти Кавех утягивает его вниз, аль-Хайтам возвышается над ним, тела все еще соединены — кожа к коже, ученый располагается между чужих бедер и чувствует, что рассыплется на осколки и эта пустыня станет его погибелью. Он слышит о любви постоянно, он видит ее проявление в малейших деталях, но вот так, вполне реально и близко, сталкивается с ней только сейчас, когда Кавех выгибается в спине и едва слышно стонет, пальцами рук утопает в песке, молит спасения у звездного неба и у самого аль-Хайтама. Чувства мешают ясно мыслить, чувства — не для ученых Академии, но когда под тобой изнывает тело, когда глаза-рубины подернуты дымкой наслаждения, он находит в себе силы и на нежность, и на сдержанность, входит плавно, расцеловывает созвездия веснушек на плечах, поддевает языком цепочки и проводит им по кадыку, чувствуя, как сжимается Кавех, как ему становится сладко и хорошо. На грани слышимости пустынник зовет его по имени, и ученый ощущает, как краснеет щеками. Он не знал, что способен краснеть в принципе, пускай и это, и все остальное скроет в своих объятиях ночь. Пускай видит только Кавех, ощущает только он, любит лишь он, и этого будет более чем достаточно. Они делятся жаром и сгорают в нем без остатка. Рассвет озаряет пустыню глубокой светлой полосой у горизонта, Кавех вертится в его объятиях, просыпается, замерев на секунду, решается вновь поцеловать губы. Они собираются в спешке, неловкая утренняя нежность практически стирается. Доходят до границ молча, иногда пересекаясь взглядами, и чувствуется в этой ментальной связи нечто теплое и нужное, будто понимать друг друга с полуслова — высшая степень доверия. Конь ожидает в стойле Караван-Рибата, аль-Хайтам вскакивает на него, готовясь пришпорить и отправиться далее в путь, стремясь вновь вернуться к своим исследованиям, в Академию. Они не дают друг другу обещаний, не прощаются, лишь смотрят долго-долго и немного тоскливо, точно встретятся вновь, но когда, как скоро… Аль-Хайтам получает письмо через неделю, конверт не содержит слов, но внутри лежит белый цветок мандрагоры, он прикасается к нему губами, как когда-то прикасался к красному шелку, и спешно пишет ответное послание. На следующий день дверь дома открывается, впуская ожидаемого гостя. Лицо его светло, длинные волосы заплетены в косу, кожа — лилия лилией, выглядывает под свободной рубашкой. — Кажется, я взял заказ на охрану некоего ученого из Академии, правда ни моры, ни других причитающихся я не получил, что будем с этим делать? Сможешь расплатиться со мной, господин? — Помню, ты говорил, что пустынники ценят любовь больше моры. Думаю, я готов отдать тебе всю.