Теплый желтый

      Ёсан подходит к окну с желтой лейкой, направляя струю воды на любимый фикус. На единственное живое существо в его квартире. На единственное живое существо, которому он может подарить свою заботу. Ведь последние два года, что он живет отдельно от мамы в совершенно другом городе, он заботится только о себе. Или лишь делает вид, что заботится. Он еще не разобрался.       Мама каждый раз спрашивает, не обзавелся ли ее любимый сын хотя бы другом за время учебы, а когда получает виноватую улыбку и кивок в сторону подоконника (мол, вот же, мой друг, ты подарила), лишь качает головой. «Ну хоть животное какое заведи, Кан Ёсан! Ну невозможно же одному все время быть…» напоследок говорит она, завершая видеозвонок. Третий раз за последний месяц.       — Щеночка или котенка? — спрашивает у фикуса Ёсан, поглаживая его. У растения дрожат листья от ветра, идущего от открытого окна, и дрожь его напоминает отрицание, на что парень спокойно качает головой. — Тоже думаю, что мы и вдвоем справимся.       Ветер становится холоднее, заставляя дрожать теперь уже Кана. Бледными руками парень тянется к ручке, чтобы закрыть окно, но замирает, бросив взгляд во двор. На качели, что стоит прямо напротив, сидит парень.       — Он снова здесь, — делится своим наблюдением с фикусом Ёсан, краем глаза вновь замечая подрагивания листьев. Цветок парнишу на улице тоже заметил.       Эта сгорбившаяся куча грусти выходит во двор каждый день, примерно в восемь-девять вечера, и качается на качелях около часа, то набирая высоту, то просто сидя на холодном дереве, едва перебирая ногами. И не то чтобы Ёсан наблюдал, оно случайно вышло. Парень на улице всегда выходил в одном и том же: черная кепка, скрывающая глаза, черная футболка и черные джинсы. В особо холодные вечера он выходил в черной кофте, натягивая ее рукава на пальцы, и уже потом хватаясь за цепи. На дворе октябрь и особо холодных вечеров стало в разы больше.       Кан так и стоит, держась одной рукой за ручку окна. И смотрит до тех пор, пока парень на улице не начинает медленно раскачиваться, заставляя качели скрипеть. Скрип пугает Ёсана, заставляя дернуться, после чего он поспешно захлопывает окно, задергивает шторы и покидает кухню, уже в комнате возвращаясь к домашней работе, напрочь забыв о качелях.       Следующим вечером, сидя на кухне с кружкой горячего ромашкового чая, Кан звонит маме, поприветствовав ее кашлем.       — Ну и как это называется? — доносится сердитый голос женщины из динамика.       — Простыл, — легко отвечает Ёсан охрипшим голосом, почти сразу заходясь в кашле. — Температуру сбил, купил противовирусные, пью ромашку, не беспокойся.       — Эх ты, самостоятельный мой. И ведь некому о тебе там даже позаботиться! А вот был бы друг…       — Не нужно, мам, я в порядке. И сам могу о себе позаботиться.       — Ну хотя бы кошечку, сы́ночка… Чтоб бок грела по ночам, ну.       — Мы с твоим фикусом решили, что нам и вдвоем неплохо, — Ёсан бросает на растение взгляд, задумываясь, почему до сих пор не дал ему имя. Так ведь проще будет.       Взгляд скользит с растения на открывающийся вид на детскую площадку, цепляясь за знакомую сгорбившуюся фигуру. Незнакомец почти сливается с общим темно-синим вечерним фоном, и лишь тусклый свет от фонаря, стоящего недалеко от качелей, не позволяет парню окончательно раствориться в холодном вечере.       — Опять пришел, — нечаянно вслух произносит Кан, тут же прикусывая язык. Если его мама услышала, точно не отстанет, пока не узнает, о чем он. Хоть бы не услышала…       — Кто пришел? — все же спрашивает любопытная женщина.       — Да не важно, мам, я так… — пытается отмазаться парень, не желая ничего объяснять.       — Нет уж, говори! — настаивает родительница. Ну что ж, Кан Ёсан, попытка не пытка.       — Да тут один парень из соседнего подъезда каждый день на качельку напротив моего окна ходит покачаться, грустный немного, — вкратце описывает Кан, надеясь, что такой ответ удовлетворит его маму. — Говорю же, неважно…       — Сходи, составь ему компанию, когда подлечишься, — внезапно бодро предлагает женщина.       — Не думаю, что он нуждается в компании.       — Ты не можешь знать наверняка, — тон у мамы убедительный, и Ёсан может представить, как в этот самый момент она прикрывает глаза и уверенно кивает, словно наперед знает, что права. — Ты сказал, что он грустно выглядит. Ты же у меня солнышко, Ёсан-а. Вдруг ему именно это и нужно.       — Я понимаю, что ты хочешь, чтобы я нашел себе друга, но ведь это не значит, что мне нужно идти и знакомиться с первым встречным, ну мам, — на последнем слоге парень резко начинает кашлять, разбрызгивая остывший чай на стол и домашние штаны.       — Просто сходи, покачайся, — не отстаёт женщина. — Но сперва вылечись! Быстро в постель, мистер «самостоятельность»! И не забывай мне отписываться о своем самочувствии. — командует напоследок и сбрасывает вызов.       Ёсан глубоко выдыхает, вытирая стол от чая. От новых приступов кашля из глаз начинают идти слезы, а нос, до этого все же пытающийся дышать, в конце концов закладывает. Ну все, теперь точно на больничный.       Кан напоследок смотрит в окно, впервые обращая внимание в первую очередь не на человека на качелях, а на фонарь неподалеку. Вокруг него летает моль, ударяясь о лампочку, наверняка при этом жужжа. И Ёсану на секунду кажется, что вчера свет был чуточку тусклей. Или это болезнь так играет с его разумом. Ну все, теперь точно таблеточку, сиропчик и в кроватку.       Три дня Ёсан по будильнику пьет лекарства, следит за температурой тела, не забывает отписываться маме, поливать любимый фикус, которого решил назвать Дагоном, поскольку его цвет, состоящий из разных оттенков зеленого, все время ему напоминал об этом Лавкрафтианском рыбоподобном божестве. Три дня он с неуверенностью смотрит по вечерам в сторону окна, запивая таблетки ромашковым чаем.       А на четвертый, убедившись, что практически здоров, плюет на все и, допив залпом чай, хватает с обувницы ключи, набрасывает на плечи теплую желтую куртку и выходит из дома, весьма уверенно спускаясь по лестнице. Открывает дверь подъезда, вдыхает холодный воздух, а после, заметив, что парень на качелях смотрит прямо на него, привлеченный звуком открывающейся двери, как-то резко теряет всю уверенность и разворачивается, пробегая три лестничных пролета быстрее Молнии МакКуина, и захлопывает входную дверь. Ну все. Теперь на улицу ни ногой по вечерам.       Следующий день он отсиживается дома, после восьми вечера стараясь по минимуму мелькать на кухне, особенно перед окном. Вслух извиняется перед Дагоном за то, что не может составить ему компанию, пишет старосте, что завтра придет на занятия и с разбегу ложится на кровать, укрываясь одеялом с головой. Под одеялом душно, мало кислорода и темно, но все это помогает Ёсану лучше представить в голове картину того, как он все же выйдет из подъезда и уверенно прошагает ко второй, никогда не занятой качельке, и наконец покачается, а потом, быть может, заведет клишированный разговор о погоде с тем грустным парнем. Да, завтра он точно выйдет.       С последней пары их благополучно отпустили. Причины не названы, но видя откровенно задолбанное лицо преподавателя, все вопросы мигом отпадали. Да и чего тут возмущаться, дают — бери, и самое главное, сразу же беги. Так что освободившись на полтора часа раньше положенного, очень здоровый и радостный, Кан почти вприпрыжку добирается домой, готовит, наконец, нормальный обед, целый час болтает с мамой, и даже успевает сделать некоторое домашнее задание. И в очень приподнятом настроении он покидает квартиру… в половину восьмого. И вовсе не уверенно доходя до качелей, а скорее крадясь к ним, все время оборачиваясь на соседний подъезд.       Металлические цепи обжигают теплые пальцы, а холодное дерево отбирает все тепло у его ног. Но когда Ёсан все же решает начать раскачиваться, приятно удивленный тем, что качелька, на которой он сидит, совсем не скрипит (что нельзя сказать о качели слева от него: она всегда тихо поскрипывает, когда незнакомец на нее садится), ему становится все равно на холод, пытающийся скользкой змеей залезть ему за шиворот. Ветер ерошит осветленные волосы, раздувает расстёгнутую куртку и широкие штанины черных джинс. Приятное волнение, скручивающееся в животе от резких порывов вперед, заставляет Кана прикрыть глаза и улыбнуться, полностью отдаваясь процессу. Неподалеку фонарь начинает медленно загораться, освещая несколько метров вокруг. Светлые волосы Ёсана, его жёлтая куртка и песочный свитер растворяются в теплом фонарном свете, словно кубик сахара на дне кружки, полной чая. И парень отчетливо видит эту картинку на внутренней стороне век, сразу же пытаясь вспомнить, куда он запихнул банку черного чая с ванилью и лепестками василька.       Слева доносятся шорохи, а затем отчетливый, жалобный скрип. В этот момент сердце Ёсана, кажется, останавливается, а затем начинает биться в ускоренном режиме. Он резко поворачивает голову в сторону, встречаясь взглядом с незнакомцем. Тот сперва заинтересованно его разглядывает, а после легко улыбается, моментально скрывая глаза за козырьком кепки. Медленно начинает раскачиваться, словно рядом вообще никого нет. А Кан столь же медленно начинает умирать от неловкости. И, быть может, от очень красивой улыбки парня слева, промелькнувшей на его лице.       Каких же сил стоило Ёсану отвернуться обратно и продолжить качаться, все еще чувствуя, как сердце бьется о ребра. Хочется сбежать, но в то же время не хочется показаться странным, поэтому он смиренно качается, пытаясь вновь раствориться в тихом вечере и свете фонаря.       Полчаса спустя, когда у Ёсана уже не сгибались замерзшие пальцы, а голова несильно кружилась, он принял решение все-таки покинуть детскую площадку. Парень аккуратно тормозит кроссовками о землю, медленно поднимается, пытаясь почувствовать ноги. Немного пошатываясь и жмурясь от плывущего перед глазами мира, он все же доходит до подъезда, ни разу не обернувшись на незнакомца, но отчетливо ощущая его взгляд на своей спине. И лишь когда открывает дверь, позволяет себе обернуться, чтобы вновь поймать взгляд парня в черном. Тот смотрит неотрывно и вдруг снова улыбается. Ёсан не может сдержаться, и поэтому улыбается в ответ. Незнакомец опускает голову, пряча лицо за козырьком кепки, и сразу же сливается с темно-синим, почти черным небом.       — Не такой уж он и грустный, — делится впечатлениями Ёсан с Дагоном, поливая землю и поглаживая толстые листья. — И улыбка у него красивая.       Невзначай Кан смотрит в окно, где обе качели уже давно пустуют, замерев на месте. Вспоминается ощущение холодных металлических цепей в руках, шум ветра в ушах и шорох соприкасающихся с песком кроссовок. Ёсан прикрывает глаза, пытаясь уловить то чувство временного полета, когда качели взмывают вверх. Но вместо этого чувствует волнение от возникшей перед глазами улыбки незнакомца. И вместе с этим волнением засыпает, приняв твердое решение прийти на площадку снова.       — Привет, мам! — Ёсан громко здоровается с родительницей, убирая телефон в задний карман светлых брюк.       — Здравствуй, милый! Как твое здоровье? — из наушников доносится родной голос матери, и Кан не может сдержать улыбки. — Я так давно тебе не звонила, прости, была занята на работе.       — Все хорошо, мам! Я здоров и уже учусь, все в порядке, — Ёсан наконец отталкивается ногами от земли, начиная раскачиваться.       — Рада слышать, дорогой. Ты на улице? — спрашивает женщина, услышав ветер и шорох ботинок о песок.       — Да, вышел на площадку покачаться.       — О, ты послушал меня! И как зовут твоего незнакомца? Вы уже подружились?       — Ну мам… — парень закатывает глаза, крепче сжимая цепи в руках. — Мы не познакомились, и я просто так вышел, не придумывай.       — Сыночек, я же добра желаю. А вдруг вы станете хорошими друзьями? Просто попробуй!       Ёсан специально громко фыркает, а затем бурчит что-то вроде «нам с Дагоном и вдвоем хорошо».       — Кто такой Дагон? — интересуется мигом распалившаяся родительница, уже готовая слушать трогательную историю о спасении бездомного котенка или щенка, что стал другом ее сыну, и…       — Я так твой фикус назвал. Дагон это один из вымышленных богов мира Лавкрафта, — быстро поясняет сын, и слышит разочарованный выдох. — Тебе не нравится имя?       — Да нет, все с ним прекрасно. Лавкрафт это который про монстра с щупальцами писал? — без особого интереса уточняет женщина, и, судя по посторонним звукам с того конца провода, начинает поливать свои фикусы.       — Да-да, про Ктулху писал, угадала.       — Я не угадывала! — возмущается мама, на самом деле действительно назвавшая факт о писателе наобум, быстро перебрав все воспоминания, где сын рассказывал ей о прочитанных произведениях.       — Угадывала, я же знаю. — хихикает Ёсан, давно прикрывший глаза, и вслушивается в звуки льющейся из лейки воды в наушниках.       — Ладно, ты прав, — признает поражение женщина. — Ну ладно, милый. Ко мне скоро соседка придет на чай, так что я пойду. Видишь, у всех нормальных людей есть друзья, ну в самом деле…       — Хорошо, ма-ам, — все еще посмеиваясь говорит Кан, представляя, как сейчас его мама встала, одной рукой упираясь в бок и сильнее прижала телефон к уху. — Пока! Хорошего чаепития вам!       — И тебе, сыночек, удачного поиска друга! — Ёсан вновь фыркает, покачивая головой. — Пока-пока! — и звонок обрывается.       Парень как-то облегченно выдыхает: все же разговоры о друге немного утомляют его. Кан тянется рукой в карман плаща, чтобы достать коробочку для наушников, попутно вытаскивая устройство из ушей, когда сбоку доносится тихий, но очень красивый и нежный голос.       — Ты назвал фикус Дагоном?       Ёсан готов выплюнуть сердце, ощущая, как от неожиданности оно начало слишком сильно биться, отдаваясь стуком в самой глотке. Он резко поворачивает голову, как и вчера, встречаясь с заинтересованным взглядом того самого не-такого-уж-и-грустного незнакомца.       — Д-да… — еле выдавливает из себя Ёсан, когда молчание неприлично затягивается, а его качелька окончательно останавливается, замирая на одной прямой с качелью незнакомца.       — Забавно. А у меня дома полудохлый кактус Джек. Я совершенно не могу заботиться о ком-то. — говорит незнакомец, а после вытягивает руку между качелей. — Чхве Чонхо.       — Кан Ёсан, — произносит парень, пожимая своей ледяной ладонью горячую руку незнакомца. — Джек тоже неплохое имя. Устрой ему душ, может помочь. — зачем-то добавляет все это Ёсан, в мыслях отбивая сам себе смачный подзатыльник. «Тебя же не спрашивали, дурень!» кричит голосом матери в голове.       — Спасибо за совет, — спокойно отвечает незнакомец Чонхо, поворачиваясь на качелях и медленно раскачиваясь, вызывая скрип, — обязательно им воспользуюсь, сегодня же. А то жалко Джека, хороший малый.       — Угу, — Кан, в попытках скрыть испуг и смущение, тоже начинает раскачиваться, заметно торопясь набрать высоту.       — Я тебя напугал на днях? — спрашивает Чхве спустя полчаса их безмолвных качаний, когда они, определенно не сговариваясь, одновременно начали тормозить, так же одновременно останавливая свои качели до конца.       — О чем ты? — спрашивает Кан, явно не понимая, о чем говорит уже теперь знакомец.       Чонхо сегодня без кепки. Это было первое, на что Ёсан обратил внимание, пока они качались. И его черные волосы, будто отливающие синевой, были едва узнаваемы на фоне почти ночного неба. Фиолетовый свитер, сверху — черная спортивная кофта на молнии, черные джинсы… Во всем этом Чонхо терялся, растворялся, сливался со всеми темно-синими цветами, окружавшими их. На своих же коленях, Кан видел мягкий желтый свет от фонаря, придающий его светлым брюкам еще более светлый оттенок. И весь он слишком ярким пятном выделялись на общей вечерней картине, контрастируя с небом, с окнами их дома, в которых погас свет, с Чхве на соседней качельке.       Пока Чонхо был холодным синим, Ёсан был теплым желтым.       — Ну недавно, ты выходил из дома, а чуть завидев меня, сбежал. Я подумал, что ты что-то забыл, но после ты не появился. Зато через день пришел раньше меня на качели. Вот мне и подумалось, что ты меня испугался, — поясняет Чонхо, повернувшись к Кану и внимательно изучая его, осматривая сверху вниз. И Ёсан может поклясться, что почти физически чувствует, как этот взгляд скользит по его телу, определенно точно задержавшись на глазах.       — Да, ты прав, извини, — признается, сразу же опуская взгляд вниз. — Вообще, я собирался составить тебе компанию, но струсил. А позже решил, что лучше один схожу, пораньше.       — Ты хотел составить мне компанию? — удивленно спрашивает Чонхо, поднимаясь с нагретого места под неприятный скрип.       — Ты выглядишь грустным, когда качаешься, — внезапно для самого себя выдает всю правду Ёсан, тоже поднимаясь с качели, поравнявшись с новым знакомым.       — Правда грустно? — на вопрос Кан несколько раз кивает (словно это добавит убедительности). — Вынужден тебя разочаровать, но я просто много думаю, когда качаюсь. Не грущу.       — Это же хорошо! — выпаливает Ёсан не сдержавшись, и не ожидая от себя такого, заливается стыдливым румянцем. — Ну, в том смысле, что ты не грустишь. Это хорошо…       Чонхо кивает и с легкой улыбкой произносит «мне пора», разворачиваясь и направляясь к своему подъезду. Кан продолжает стоять на месте, словно чувствует, что произойдет что-то еще. И оно происходит.       — А ты выйдешь завтра? — громко спрашивает Чхве, уже почти дойдя до двери подъезда, но резко обернувшись к Ёсану. И стоило ему увидеть слабый, неуверенный кивок в ответ, он широко улыбается, машет ладонью и поспешно скрывается в дверях.       Всю ночь Ёсан не спит, ведь стоит ему хотя бы на секунду прикрыть глаза, как в сознании рисуется широко улыбающийся незнакомец Чонхо, машущий ему на прощание. Утром Дагон смотрит на хозяина осуждающе и будто с прищуром, как бы намекая, что был свидетелем вчерашнего знакомства (ну а как иначе, у него же первый ряд!).       — Его зовут Чонхо, у него красивый голос, — Кан поспешно запивает недавно купленные конфеты горячим кофе, надеясь, что это поможет ему не уснуть на парах. В отличие от кофе, беседа с фикусом придает ему бодрости, а потому, быстро собравшись, Кан покидает квартиру на час раньше привычного и занимает уже привычную качель, повторяя конспекты перед парами.       Занятия пролетают незаметно, и во время них парень даже не чувствует себя особо сонным, прекрасно усваивая материал и успевая записывать за бубнящими преподавателями информацию в тетради. И дорога до дома, кажется, занимает меньше времени, чем обычно, что не может его не радовать. Какой, однако, замечательный бессонный день.       Дома его срубает моментально. Ёсан, едва переступив порог квартиры, не переодевшись завалился на кровать, с мыслями, что пять минуточек ему хватит отдохнуть, а после он уже и переоденется, и поест, и конспекты повторит. Пять минуточек внезапно превращаются в три часа.       — Вот черт, — первое, что вылетает из его уст, стоит ему раскрыть глаза и проверить время на телефоне. Восемь часов двадцать четыре минуты.       Кан подрывается с места, добегает до кухни и смотрит в окно, с облегчением выдыхая, когда замечает неподвижно сидящего на качели Чонхо. Снова всего в черном, со скрытыми под козырьком кепки глазами, сливающегося с темным небом. А потому, не раздумывая, Ёсан хватает желтую куртку, громко прощается с Дагоном из коридора, и выбегает на улицу, застегиваясь и потирая не проснувшиеся до конца глаза на ходу.       — Я думал ты не выйдешь, — под скрип качелей вместо приветствия. И Кан снова не может не улыбнуться, позволяя мысли о том, что его ждали, посетить его голову.       — Извини, не заметил, как уснул, едва придя домой, — спешит пояснить свое опоздание, занимая свое место и медленно раскачиваясь.       — Тебе не нужно извиняться за это, — хмыкает по-доброму Чхве, и внезапно протягивает конфету в золотистой упаковке.       — Это мне? — Кан аккуратно берет конфетку из чужих рук, рассматривая обертку. Шоколадная. С банановой начинкой.       — Тебе, — спокойно отвечает Чонхо. — Не бойся, не отравленная.       — А у меня нет для тебя конфетки, — грустно выдает Ёсан, пропустив мимо ушей слова нового знакомого.       — Ничего страшного, я и не рассчитывал, расслабься.       Ёсан шуршит оберткой сладости, тихо шмыгая. Конфета оказывается обычной, в форме параллелепипеда, но чертовски вкусной и в меру сладкой. И даже банановая начинка по вкусу действительно напоминала банан, а не этот химозный ароматизатор, едва отдающий вкусом настоящего фрукта, который сейчас везде добавляют.       — Вкусная? — интересуется Чонхо, запихивая руку в карман.       — Очень вкусная, спасибо, — Кан много раз кивает, складывая фантик в три раза и убирая его в свой карман. Он обязательно купит такие, и с мамой поделится фотографией.       — Вот, держи еще, — парень протягивает еще одну такую же конфету, а когда ее забирают, начинает раскачиваться. — Ёсан, а какая музыка тебе нравится?       Кан в это время прячет вторую сладость в карман, туда же, куда убрал фантик, и следует примеру Чонхо, отталкиваясь от земли ногами. И когда он слышит вопрос, в душе ликует, что не ему пришлось заводить беседу.       Собственное имя из уст Чонхо звучит как-то по-особенному приятно.       — Ну, не знаю, может быть, джаз, может быть, r&b, — задумчиво тянет, вспоминая, какие песни есть у него в плейлисте. — А тебе какая нравится? Любимый исполнитель есть?       Вместо ответа Чонхо начинает петь. Не громко, нежно и очень, очень красиво. Из его уст лились строчки одной очень знакомой французской песни, но Кан, затаивший дыхание, все никак не мог вспомнить, что это за песня и кто ее исполнитель, пока Чхве не дошел до припева:       Aux Champs-Elysées, aux Champs-Elysées       Au soleil, sous la pluie, à midi ou à minuit       Il y a tout ce que vous voulez aux Champs-Elysées       — Елисейские поля, — шепчет Ёсан, наконец вспомнив название из строк. — Джо Дассен, да?       — Все верно, — кивает Чонхо. — Слушаешь его?       — Не совсем, но я очень люблю песни на французском. — Кан вбирает побольше воздуха в легкие, чувствуя, как его сердце начинает быстро биться, прекрасно зная, что сейчас скажет его хозяин. — Ты… потрясающе поешь. Правда.       — Спасибо.       Между ними повисает молчание, а тишину нарушает лишь легкий скрип и шуршание куртки. Фонарь светит ярче, чем вчера, отбрасывая блики на их лица. Или это день стал короче, из-за чего площадка погрузилась в темноту раньше. Чонхо шумно вдыхает. Звучит новая песня:       Il y a des cœurs au fond de l'océan       Il y a l'erreur qu'on fait depuis longtemps       De croire que les baleines ne pleurent pas…       К концу песни Ёсан поспешно вытирает ладонью скатившуюся слезу. И не важно, что он не знает, о чем она была. А дома, махнув рукой на конспекты, ложится спать, практически сразу проваливаясь в сон, словно на повторе слыша голос Чонхо, поющего очень грустную песню на французском.       Вечером следующего дня, заранее запихнув в карман имеющиеся дома конфеты, парень звонит маме, рассказывая о том, что все же познакомился с незнакомцем на качелях. Фикус с подоконника осуждающе поглядывал и все в нем выдавало возмущение и недовольство: того гляди он и глаза закатывать научится. Только обзаведется ими сначала.       В восемь Ёсан уже сидит на качелях, сжимая в руке четыре конфеты в темно-синей обертке.       — Привет, — здоровается подошедший Чонхо. — Я тебе еще конфет принес, таких же, — и раскрывает ладонь, сжимающую до этого четыре банановые сладости.       — И я тебе, — смущенно улыбается Кан, демонстрируя принесенное. Они неловко обмениваются угощениями, шелестя обертками, и Чхве садится, пряча конфеты в карман, при этом вытаскивая оттуда что-то.       — Держи, — протягивает беспроводной наушник. — Не против послушать Pomme? Ее песню я вчера спел тебе второй.       Кан кивает, принимая наушник. Льется быстрая мелодия и нежный голос певицы.       Ёсана накрывает.       Он впервые за два года льет слезы, сильнее всего плача на припеве, когда к голосу девушки добавлялся голос подпевающего Чонхо. Рукава куртки промокают насквозь.       — О чем эта песня? — тихо спрашивает, позволяя себе шмыгнуть только после того, как музыка в наушниках смолкла.       — О тревоге, преследующей героиню словно змея, не дающей заснуть и бьющейся о ребра, — голос Чхве все такой же нежный и тихий. — Тебе это знакомо, да? Ты смог прочувствовать это даже не зная слов песни.       — Я не знаю, — шепчет Ёсан, стирая со щек последнюю слезу. — Будет что обсудить с Дагоном.       Чонхо долго выбирает песню, видимо обходя все самые грустные, и наконец из наушников раздается приятная веселая мелодия. Они слушают несколько песен, изредка шурша фантиками от конфет и легко раскачиваясь. Свет в окнах их дома гаснет один за другим.       — Ёсан, дашь мне свой номер? — спрашивает Чхве, когда они собираются расходиться.       Кан долго смотрит ему в глаза, и Чонхо, при одном лишь свете фонаря, видит слипшиеся от слез длинные ресницы и красные щеки. «Ёсан очень красивый и милый» всплывает красными буквами в сознании.       — А мы друзья? — шмыгает носом и достает свой телефон из кармана куртки Кан.       — Ты только что при мне плакал, мы обмениваемся конфетами и рассказываем о любимой музыке. По законам детской площадки мы с тобой уже лучшие друзья, — шутит Чхве, вбивая свой номер в телефон Ёсана и делая прозвон.       — Ты прав, — легко соглашается Кан, пряча телефон обратно в куртку. — Мы покачаемся завтра?       — Разумеется.       После каждой встречи, приходя домой, Ёсан бросает Дагону лишь тихое «я такой глупый» и скрывается в комнате, под французские песни выполняя домашнее задание. Под эти же песни он засыпает, думая лишь о том, какой же он глупый, раз ему понадобилось лишь несколько дней, чтобы влюбиться. Так по-детски, с привкусом конфет с банановой начинкой, с ветром в волосах, и обжигающимися о холодные цепи пальцами. И что теперь делать он не знает.       Фикус на подоконнике каждый раз ворчит, когда его хозяин поправляет шарф на шее своего нового друга. Листья его от раздражения дрожат, стоит Кану собственноручно застегнуть куртку на Чхве. Дагону грустно, что у его хозяина, такого солнечного, дарящего тепло в эти осенние деньки, появилось еще одно живое существо, которому он может подарить свою заботу.       На самом деле, растение всегда было на стороне матери Ёсана, радуясь открывающемуся виду из окна.       Месяц спустя Чонхо зовет Ёсана на свидание, на котором второй снова плачет под Anxiété в исполнении, как они выяснили, младшего. Свидание, внезапно, проходит на соседней детской площадке, где качели, как оказалось, подвешены выше, из-за чего двум высоким парням становится в разы проще качаться.       Ёсан сравнивает Чонхо с ночным небом, вроде холодным и темным, но таким чарующим.       Чонхо сравнивает Ёсана с солнцем, желтым и теплым, заставляющим его улыбаться.       Они слушают Pomme, едят принесенные конфеты и долго обнимаются, прежде чем зайти в двери соседних подъездов. И до поздней ночи беседуют о кактусах и Лавкрафтианском пантеоне. Чхве бесконечно благодарит Кана за идею с «душем» для Джека: тот ожил и начал резко расти, что ему пришлось пересаживать его в горшок побольше. Напоследок Чонхо произносит тихое «Je t'aime». Ёсан вбивает фразу в переводчик уже после звонка, и его сердце замирает. Трясущимися руками он отправляет «Je vous aime aussi».       Еще через месяц Кан приглашает уже своего парня в гости на чай. За чаем они читают друг другу стихи на французском, резко переключаясь на чтение Лавкрафта по абзацам. В вазочке на столе лежат конфеты в золотистых и темно-синих обертках.       — Это Дагон? Можно я полью его? — тихо спрашивает Чонхо, касаясь кончиками пальцев зеленых блестящих листьев, смотря Кану прямо в глаза.       Одним холодным вечером, под скрип качелей и песни Safia Nolin, младший признался, что не умеет ухаживать ни за собой, ни за растениями, ссылаясь на грустно стоящего (но уже здорового!) Джека на рабочем столе. Кан лишь улыбнулся, протягивая свою холодную ладонь. Переплетенные пальцы их рук стали немым «тогда я позабочусь».       Ёсан с улыбкой кивает в сторону желтой лейки. Он научит его заботиться и о себе, и о растениях, и о нем самом. Обязательно научит. А если ему не удастся, то на помощь придет мама, радующаяся невероятно за счастье сына. Кан переводит взгляд на площадку за окном, где два мальчика лет восьми качаются на качелях и громко о чем-то переговариваются. В руках одного конфеты, а в руках другого — старый музыкальный плеер с проводными наушниками, спутанными в огромный узел, который мальчишка пытался распутать.       — И часто ты так в окно смотришь? — разрезает своим голосом тишину Чхве, закончив поливку и поставив лейку на место.       — Каждый раз, когда поливаю Дагона или пью чай, — спокойно отвечает Ёсан, а затем вздрагивает, когда чужие горячие ладони ложатся на его талию, обнимая со спины. — Что ты делаешь?       — Обнимаю тебя.       — А поцелуешь?       — Если ты пожелаешь.       Ёсан разворачивается в кольце рук, сталкиваясь с Чонхо носом. Его холодный синий свитер резко контрастирует с теплым желтым освещением кухни, и Кан не может сдержать улыбки от мысли, что весь Чхве как-то резко контрастирует в его квартире и рядом с ним самим. А потому считает, что нет ничего лучше, чем просто потянуться вперед, встречаясь своими губами с чужими.       Теплый желтый смешивается с холодным синим.       И кто знает, быть может, они получат такой же красивый, как листья фикуса позади, зеленый?