От зари до зари

***

Монетки на юбке и в волосах стучат друг о друга в такт звонким бубенцам, вокруг низенькой фигуры танцует даже дорожная пыль. Многослойная юбка будто костёр горела выцветшим красным, жёлтым и оранжевым. Томас только наблюдал, издалека, как и когда-то давно, до Франции, до тоннелей. Но, даже издалека он видит как всё изменилось, непослушная копна жёстких кудрявых волос стала двумя косами. Не изменились только движения, босые ноги покрытые толстыми мозолями не сравнятся с пятками дам с которыми он успел разделить постель. Ночи предсказаний внутри разукрашенного вардо всплывают в памяти. Она ветер проходящий сквозь пальцы Шелби, единственная с кем он был трезвым, потому, что не спал с ней. Ни разу не оскорбил он юную красоту, что не сказать о её отце, опалившему прекрасное лицо факелом. Так и было, вместо здоровой, ровной кожи пшеничного цвета, больше половины лица имело бледные морщинки. От юной простоты ничего не осталось, однако, сердце всё также находилось в ударах от восхищения. Долгое время Томас предлагал ей замужество, стабильность, чтобы не думать о прошлом. Она же долгое время отказывала ему, говоря, что их линии не пересекаются в браке, нет между ними страсти. Ему было не понять, причём здесь линии? Какое значение имеют страсть и любовь для того, чтобы она официально проживала у него дома? Может ли быть так, что во всём Бирмингеме она одна не видела в нём мужчины? С самой первой встречи, до его возвращения с войны, какой она была, такой и осталась. Маленький старый вардо с клячей на последнем издыхании. Узоры нарисованные известняком на расслоившемся дереве и некогда самая красивая женщина табора. Некогда. Сейчас она лишь та, что отдала свою честь Томасу Шелби в одну из долгих ночей Бирмингема. Брошенная единственным родным человеком — отцом, осиротевшая и изуродованная она осталась одна. Без табора, без мужа, без чести, на которую никто, на деле, не посягал. Когда-то давно, будто ещё в прошлой жизни она гадала на его ладони, проливая слёзы над несправедливостью судьбы. Томас долго думал, размышлял, стоит ли ему подходить к женщине? Вопрос решается сам, когда глаза темнее ночного неба замечают его за одиноким вардо. — Я молюсь, чтобы ты вернулся, В шёпоте звёзд, от зари до зари! И с мольбой, чтобы слиться, Буду петь, от заката до зари. Особенный, не поддающийся описанию голос которым она пела удивлял. Дети же, толпившиеся вокруг сбежали все как один, стоило завидеть Шелби в его знаменитом козырьке. Только весёлой цыганке нипочём, она продолжает кружиться вокруг Томаса, пытаясь завлечь в свой танец. Всё ещё в своём маленьком мирке, под бубенчики и монетки. — Где ты? Путешественник гордый, Что забыл на безликом пути? Ты забыл об улыбке, не так ли? Ты забыл о любви от зари до зари! С ней всегда было так, она ласкова для всех, никого никогда не выделяла, множество раз обманывая людские ожидания. Как ни пытайся, Томас так и не понял, как ей удавалось без харизмы, без знаний вести людей по верному пути? Быть может, виной всему чувство тепла и верности, которые несла в себе эта тщедушная душа. Она, тень солнца на рассвете, одна из немногих, чей голос готов был слушать Шелби. Она единственная, кто мог заставить его показать свою природу, танцуя вокруг костра. Снова и снова. — Только тебя, Путешественник, Я встречу на тропах судьбы! Поклонившись друг другу, Разойдёмся по разным концам. Ты и я, от зари до зари, Наше время так быстро летит! От зари до заката, от заката до зари! От зари до зари, от зари до зари! Томас не может отвернуться, отказать, отойти. Сквозь пелену очарования грусть в глазах женщины заметит даже невежественный мальчишка. Он хлопает в ладони и выпрямившись шагает на расстоянии вытянутой руки от партнёрши. Свистит, подпрыгивает, ведь никто не видит, а если и да, то никто не узнает о его позорной слабости перед той, кто вдохнула в него жизнь. Из раза в раз, вытаскивая из пучины ада, как и многие годы назад, как то было с Томми. — Шукар — Это имя шло ей несколько лет тому назад, а сейчас напоминает насмешку. — Шукар, Полли спрашивала о тебе. Цыганка лишь вздыхает, выливая на угли воду из ковша. День уж не раз сменился. — Знаю-знаю, не стоит повторять одно и тоже каждый божий день. Внутри вардо тесно, сыро, но уютно, не по цыганский скромно, от того кажется роднее. Кажется правильным для тусклого и серого Бирмингема. В углу кровати ютиться потрёпанная Библия, бережно обёрнутая в газету. Множество сухих трав было повсюду источая аромат луга и свежести. — Ты не меняешься, я ведь говорил, просто не подбирай выброшенное, — под низкой твёрдой ложей лежали связанные бичёвкой книги, от детских сказок, до анатомии. — это всё мусор, Шукар. — Нет, я так не считаю, Томми, эти книги кому-то принадлежали, между их страниц остались частицы душ хозяев. Артур и Джон стеснялись говорить с ней, да и Финн побаивался её. Шукар никогда не смотрела в лицо, предпочитая смотреть вбок или вниз. А странное ломанные движения во время разговоров пугали непросвещённых. С первой встречи, когда она привела пьяного Томаса в свой вардо, чтобы согреть, до его ухода в армию она не делала ему предсказаний. И только перед отъездом решилась прошептать: — Жить будешь долго, как никто, но несчастливо, как и любой другой, кто выберет твой путь. Ты вернёшься, но уже не собой, а другим. Так предначертано, мне звёзды сказали, когда я тебя к себе несла. Так будет происходить изо дня в день, он будет приходить к ней. Засыпать в её вардо, чтобы выспаться без дурмана морфея. Ведь только Шукар способна напугать его кошмары отгоняя их далеко-далеко. Так будет пока старый выцветший вагон и не менее старая кляча будут у окраины Бирмингема. — Шукар, когда наши пути сойдутся? Звёзды говорят? — Не так долго для мира, но непреодолимо далеко для человека. — Значит всё-таки это случится? — Томми прикрыл глаза, расслабляя тело, — Хорошо, я буду ждать.