Греховное

Польза многократного поминания: кто желает быть уважаем благочестивыми людьми, пусть повторяет это прекрасное Имя перед сном, пока не уснет.      

Карим Юсуфович – вслух, прилюдно или тет-а-тет, это вовсе неважно. Карим – мысленно или шепотом, когда остаешься наедине с собой, и губы смыкаются на последнем слоге, оставаясь преградой на пути греховного. Столь же несущественной с виду, как печать на горлышке кувшина, заключающего ифрита, и столь же могущественной. Ифрит не может вырваться на волю, пока кто-то его не выпустит, и стоит быть очень осторожным тому, кто решился играть с огнем. Именно этим порою развлекался Рахмонов, дразнил, как бы случайно задевая скрытое за строгими линиями и молчанием, что тяжелее простой тишины; греховное же не имело четкой формы, ускользало от попыток облечь себя в определения, но крепло, выжигая нутро, и удерживать преграду было все сложнее. За губами смыкались и зубы, потому что молчание – золото, а сгоряча брошенное слово подобно выпущенной стреле – назад не развернешь, не остановишь. Одно из имен Аллаха, аль-Карим, означает "щедрый, великодушный, тот, кто исполняет свои обещания и одаряет не только сполна, но и добавляет из своей милости". Щедрости у Рахмонова при его собственном желании хватало, но опасно заблуждались находящие в этом сплошной безоблачный альтруизм. Власть порою приобретает формы далеко не столь очевидные: небрежно – не глядя – в очередной раз сброшенное на руки пальто, покровительственно-дружеские прикосновения и взгляды, видящие насквозь. Все это лишало равновесия, вынуждая греховное прорываться наружу, опаляя по пути горло едким жаром, ощетиниваться. Оно пыталось напасть в стремлении защититься, и неизменно получало то меткий удар под дых в очередном спарринге, то словесную пощечину, пусть и смягченную непреклонно-ласковыми интонациями. Обтянутые ими слова казались полированной галькой, без зазубринки, и не уцепиться. Отойти, переждать, ожидаемо вернуться по едва заметному жесту. Наблюдать, не привлекая внимания. Про щедрость можно сказать – это когда дают больше, чем ожидается, и кто решил, что наказания будут исключением из правил? Приобщиться к ней удавалось личностям особо выдающимся, кому-то доставались лишь пули, да и то слишком много чести, зато избранные упивались сполна. Кто-то совсем скоро начинал захлебываться в соплях, слезах, и все – в собственной крови. Никто не имеет реального представления о том, сколько в нем крови, пока она не начнет вытекать, бесполезно питая равнодушную поверхность, и подсыхать липкой стягивающей коркой. В здешней грани мира щедрость срасталась с чрезмерностью, а милосердие – с обрывающим мучения выстрелом, чьей реальной причиной чаще всего было нежелание продолжать. Отсутствие реакций. Наступившая сытость и экономия времени. Впрочем, в большинстве случаев Рахмонов завершал дело собственноручно, ведь ради того все и затевалось. Патроны стоят денег, кровь же на руках не измерить в материальных ценностях, она – последнее, чем могут расплатиться предатели, подарив на время острейшее чувство жизни. Высшая мера оборачивалась высшей милостью, и как в орнаменте на стене мечети причудливо таятся надписи, доступные только знающим, так и здесь скрывалась своеобразная ирония. Те, кто сократил Рахмонова до Рахмона, в невежестве своем только возвеличили его, не подозревая об этом. Ар-Рахман – тоже имя Аллаха, одно из самых почитаемых, говорящее о милосердии, не имеющем пределов. Щедрость и милосердие ярче проявляются в отношении не к друзьям, но ко врагам. Враги ожидаемо не жаловались, и редкие безумцы пытались вставать на пути, опрометчиво не замечая или нарочно игнорируя стоящего за правым плечом. Хуже становилось, когда кто-то стремился занять место рядом, тогда греховное мигом настораживалось, заставляя сильнее сжимать челюсти. В каждом человеке есть прирученный цивилизацией зверь, в действительности жаждущий вот так сомкнуть зубы на горле того, кого хочешь убить, загрызть и выбросить вон в назидание прочим. Или на загривке того, кого мечтаешь-не посмеешь-права не имеешь удерживать подле себя. Харам*. Карим. Имя, запечатывающее уста. Рука, держащая на привязи. Глаза цвета нефтяного разлива. Вспыхнет разом, стоит выпустить ифрита-греховное, но человек с именами Аллаха сумеет с этим разобраться, укротить его и использовать по своему разумению, тем самым обретая еще большее влияние, только это уже не стрела, а прицельно брошенное копье, умело перехваченное и обращенное против тебя самого. Нелепо погибнуть от собственного оружия, нелепо поверить, что увидел на поверхности нефти что-то важное, а при попытке заглянуть глубже наткнуться на себя, свое отражение, двойника, заточенного в обсидиановой темнице зрачков. Греховное скалится, мечется беспокойно, завыло бы, если могло. Потому что не разумом, чем-то более древним оно знает правду – нельзя освободиться никак иначе, кроме как разбить темницу, и цена за это окажется непомерной. Рано или поздно настанет момент выбора, поднять ли руку на того, на кого поднимал только взгляд, но сейчас не стоит об этом думать. Милосердие – уметь ждать, дать свыкнуться с неизбежностью. Если мысли затихают, пока в голове звучат его имена упрямым зикром**, значит, время еще есть. *Харам – деяния, не одобряемые в исламе, грех и позор. **Зикр – аналог повторения мантры.