Patres et liberi

      Серёжа снова стоит и мнётся перед дверью. Как в первый раз, ей-богу, но он может пересчитать все царапины на краске вокруг двери и знает, когда старушка спустится с пятого этажа и просипит «Здравствуй, милый». Он провёл здесь десятки минут в ожидании, что уж говорить.       Из-за двери слышны грубые мужские крики — Серёжа прислушивается, подходя на полшага ближе. Голоса перебивают друг друга, Дима явно кричит что-то отцу в ответ уже хриплым голосом, и Серёжа наконец решается позвонить в дверь, едва сдерживаясь, чтобы не зайти и не сгрести Диму в охапку прямо сейчас.       Дверь распахивается, и Серёжа видит женское лицо, уже почти родное. Мама Димы словно действительно расслабляется, она кивает с грустной улыбкой и спешно закрывает дверь. Серёжа знает, что сейчас она вернётся в комнату, где Дима ругается с отцом, и коснётся челюсти двумя пальцами, подавая знак. И Дима пролетит мимо отца, задевая его плечом, игнорируя раздражённые выкрики в спину…       И Дима действительно вылетает из квартиры через две минуты, резко захлопывая дверь, и почти сразу же падает в Серёжины объятия. В его дыхании Серёжа слышит дрожь, и поэтому он невесомо водит кончиками пальцев по чужой спине вдоль позвоночника, даря покой.       — У тебя есть планы на сегодня? — шепчет Дима куда-то ему в плечо.       — Только тебя в вуз отвезти.       — Нет, — Дима мотает головой, непроизвольно щекоча чужую шею носом и щетиной. Серёжа улыбается чуть-чуть. — Возьму лекции у кого-нибудь. Поехали домой, Серёж, пожалуйста, просто отвези меня домой.       И Серёжа уводит его, не переставая обнимать — даже лифт вызывает, хотя этаж всего-то третий, но Диму оттаскивать от себя кажется преступлением. Но все же приходится.       — Мне за руль надо, — тепло посмеивается Серёжа, нежно поглаживая чужую шею, и Дима отстраняется, тихонько ворча.       В машине Дима кладет руку ему на колено — Серёжа взял бы его за руку, но Дима негодует, когда он не держит руки свободными на всякий случай. И он ведёт аккуратно, так, чтобы не нервировать Диму ещё сильнее, и пусть дорога займёт чуть больше времени — всё равно.       Не успевает Серёжа припарковаться, как Дима вылетает из машины, захлопывая дверь с чуть большей, чем обычно, силой, и идёт к подъезду, не оборачиваясь. Лишь у самой двери он мнётся, ждёт, пока Серёжа догонит его, и снова берётся за его руку, кое-как доставая ключи из кармана.       Серёжа действует, как десятки раз до этого: едва успев зайти в квартиру, бережно стягивает с чужих плеч куртку, не говоря ни слова, проходит на кухню, пока Дима переодевается, и ставит чайник — времени, пока вода закипает, вполне хватит, чтобы привести и себя в порядок. Дима выйдет из душа через десять минут, сядет, поджав ногу под себя, за стол, и обхватит ладонями кружку, чтобы почувствовать обжигающее тепло — это его необъяснимым образом успокаивает.       — Мне так маму жаль, — бормочет Дима, прикусывая губу. — Мы с ней редко видимся из-за этого.       Серёжа понимающе качает головой — сказать ему просто нечего: этот разговор в различных вариациях повторяется из раза в раз, многие месяцы кряду, — поэтому он лишь раскрывает руки, намекая Диме на объятия, и тот перебирается к нему на диван, мостит голову на плече.       — Что насчёт позвать ее к нам? — предлагает Серёжа. Дима в ответ вздыхает:       — Я бы с радостью, но отец точно прознает. Он хороший человек и хороший отец, только… — в его голосе — неприкрытая горечь, и Серёжа до боли сильно впивается ногтями в свою ладонь, слыша это. — только я в отношениях с мужчиной. Как только я даже случайно упоминаю тебя — всё, начинается кошмар.       Обдумывает всё это Серёжа молча. Он машинально поддаётся, когда Дима давит на его колено, прося опустить ногу, но продолжает смотреть в стену — в реальность его возвращает момент, когда Дима кладёт свою голову на его колени.       — …Почему ты говоришь обо мне? — тихо спрашивает он, с трудом заставляя себя смотреть Диме в глаза. Тот улыбается в ответ, тянет руку к его лицу — Серёжа льнёт к его ладони, тоже не сдерживая лёгкой улыбки.       — Ты — огромная часть моей жизни, — говорит Дима таким тоном, будто это само собой разумеющееся. — В разговоре на любую тему может настать момент, где мне будет, что сказать о тебе. Иногда мне даже хочется просто поделиться — ты даришь мне охренительно много эмоций… — он прижимается чуть ближе, обвивая руками Серёжину талию. — Да и мама тебя любит. Тоже, говорит, жаль, что редко тебя видит. И я тебя люблю, — снова улыбается Дима. — Хоть и редко об этом говорю. ***       У Серёжи есть план. Дима в него, конечно, не посвящён.       Он долго сидит, пялясь на экран телефона, настраиваясь на разговор с Диминой мамой — в конце концов он просто набирает сообщение и смиренно ждёт ответа — тот прилетает быстро, не проходит и десяти минут. Дима тоже всегда быстро отвечает. Это семейное, наверное.       «Насколько плоха идея приехать к Вам и поговорить с Вашим мужем? Мне кажется, Дима скоро с ума сходить начнёт»       «Не буду тебя останавливать»       «Диме не говорите, пожалуйста»       «Хочу тортик купить. Не подскажете, что он любит?»       «Не Дима, его отец» — уточняет на всякий случай.       Видя, что в ответном сообщении написано «птичье молоко», Серёжа не может не улыбнуться — Дима тоже его любит. Вот это уж точно семейное. ***       Серёжа пытается разрядить обстановку, как может, но Димина мама всё равно нервничает. Даже не даёт ему помыть посуду, хотя обычно это не вызывает проблем, да и Серёже нравится это делать.       Но ситуация нестандартная, тут нельзя не согласиться, и Серёжа понимающе оставляет Ангелину Витальевну, лишь наблюдает, как она одну за другой намыливает тарелки, кружки, ложки… Поистине медитативное занятие.       Они оба поворачивают головы в сторону коридора, когда слышат, как открывается и закрывается входная дверь. Серёжа нервно сглатывает, настраиваясь, и Ангелина Витальевна крепко сжимает его плечо с тихим «удачи» буквально за мгновение до того, как её муж заходит на кухню.       Он смотрит на Серёжу непонимающе, чуть приподнимает бровь, мечет вопросительный взгляд в сторону жены. Серёжа протягивает ему руку первый, не давая себе одуматься.       — Добрый вечер, — кивает он. — Сергей.       — Темур Кириакович, — Серёжа, сам того не осознавая, мгновенно сравнивает воспоминания о Димином рукопожатии с тем, что чувствует сейчас: похоже, очень похоже. — Чем обязаны?       — Я парень вашего сына, — выдаёт Серёжа, на всякий случай чуть отступая назад. — Пришёл побеседовать.       Темур Кириакович молчит. Его лицо кажется спокойным, но Серёжа опасается — судя по тому, как напрягается Ангелина Витальевна, и по её шипящему «Темур», его опасения очень даже справедливы.       — Дима знает, что ты здесь? — со смешком интересуется Темур Кириакович, скидывая свой пиджак на стул.       — Нет, — отвечает Серёжа, хотя ему и кажется, что вопрос того не требовал.       Серёжа чувствует, что голова начинает гудеть. Дима всегда так тепло отзывается о своих родителях, и теперь Серёжа не может сопоставить образ, который ему показал Дима, с человеком, которого он видит сам: холодный, не принимающий счастье сына, едкий.       — Говори, раз пришёл говорить, — Темур Кириакович садится за стол справа от жены, закатав рукава рубашки. — Мне сказать нечего. Полагаю, ты и так знаешь мое отношение лично к тебе и к вашей… связи.       Серёжа едва сдерживается, чтобы не сморщить нос. Он присаживается напротив, у окна, чтобы видеть лицо Диминого отца и создавать видимость уверенности. Хотя бы видимость — сердце всё равно стучит где-то в горле.       — Это меня и беспокоит, — начинает он. — Мне тревожно за Диму. Я и сам не знаю, почему он не может обходить темы, связанные со мной, в разговоре с вами, но в основном любая ваша встреча приводит к ссоре из-за меня, я это понимаю. Ему тяжело не общаться с вами — семья же, всё-таки.       Димины родители молчат. Серёжа бросает взгляд на каждого из них: Ангелина выглядит вполне спокойной, а Темур Кириакович словно его и не слушает. М-да.       — Если вариантов совсем нет, — осторожно продолжает Серёжа. — может, мне и стоит уйти от него, чтобы не быть камнем преткновения в вашем общении, но этого очень хотелось бы избежать, — Серёжа чуть кривится, едва допустив мысль о расставании. Он подаётся вперёд, немного нависая над столом, предпринимая финальную попытку достучаться. — Я очень вас прошу: позвольте ему нормально общаться с вами. Я не прошу Вас принимать меня, достаточно будет… просто игнорирования того факта, что Дима встречается с мужиком, тем более, что со мной.       — Довольно, — прерывает его Темур Кириакович. — Я тебя услышал.       Серёжа решает, что задерживаться в этой квартире смысла нет. Он встаёт, почтительно кивает Диминой маме с тихим «Ангелина Витальевна» — та мягко улыбается ему в ответ — и снова подаёт Темуру Кириаковичу руку. Тот, хоть и смотрит неприятно так исподлобья, всё же пожимает его ладонь, и Серёжа покидает кухню, попрощавшись.       Завязывая шарф перед зеркалом в полутёмном коридоре, Серёжа старается не думать — всё прошло вообще не так, как он ожидал: скомкано, быстро, резко. Честно говоря, он пытался не строить планов, чтобы не чувствовать себя проигравшим, но вышло не очень.       На кухне говорят. Серёжа не подслушивает, но голоса не особо и скрываются: перебрасываются словами громко, неосторожно.       — Ты переборщил.       — Может быть, — легко, уклончиво. — Ты бы хоть предупредила, что он придёт. Знакомство так себе вышло.       — Если бы я сказала тебе, ты бы просто не стал приходить, пока Серёжа не уйдёт.       — Твоя правда. Ты-то чего так напряглась? — нежно, с едва различимым беспокойством. — Я же не собирался его калечить.       — Мне нехорошо, когда твоё лицо ничего не выражает. Серёжа уж тем более напугался, наверное.       — Да ну, — тихий смех, звук короткого поцелуя — может, в висок, может, в щёку. — Провожу его. Сейчас вернусь.       Серёжа улыбается. В разговоре с женой голос Темура Кириаковича мягкий, переливается любовью, и Серёжа надеется, что это именно то, о чём рассказывал ему Дима. Если так, то всё ясно: Серёжа, считай, чужак — конечно, с ним говорят холоднее. Он и не рассчитывал на большее.       Темур Кириакович подходит сбоку, когда Серёжа последний раз поправляет шарф, глядя в зеркало. Его лицо всё ещё словно каменное, но глаза словно дышат спокойствием. Серёжа кивает ему снова, не находя слов.       — Приходи с Димой в следующий раз, — тихо говорит Темур Кириакович. — Брат его тоже должен приехать. Познакомитесь.       — Спасибо, — в тон ему отвечает Серёжа, не сдерживая улыбки. Он выходит на лестничную клетку, и Темур Кириакович, выглядывающий из-за приоткрытой двери, едва ли не закатывает глаза.       — Не свети, ослепишь кого-нибудь, — то ли всерьёз, то ли в шутку огрызается он. — Доброй ночи, — и, кивнув, закрывает дверь — Серёжа слышит, как поворачивается щеколда. Вдыхает глубоко, не переставая улыбаться.       Всё получилось.       Осталось только придумать, как объяснить Диме, почему он так поздно вернулся домой. ***       До следующей среды Серёжа едва-едва способен дотерпеть.       Только завидев, что Дима начинает собираться, Серёжа втихую переодевается тоже — не как на парад, но прилично, чтобы соответствовать Диминому вечно возвышенному стилю. Он подходит к Диме со спины, когда тот проверяет, всё ли в порядке, у зеркала, и чуть расправляет ворот его свитера.       — Ты к родителям? — шепчет он у самого Диминого уха, вызывая смешок.       — Ага, — отвечает Дима с лёгким вздохом, чуть удручённо.       — Я тебя увезу.       Дима больше выглядит настороженным, чем удивлённым: он чуть хмуро смотрит на Серёжу сначала в зеркало, потом оборачивается — тут же получает лёгкий поцелуй в кончик носа, мгновенно разглаживающий все морщинки на напряжённом лице.       — …Ладно, — тихо отвечает он всё ещё немного недоверчиво. — Все хорошо? — интересуется тут же.       — Конечно, — Серёжа вновь улыбается, хватает ключи с тумбочки и, быстро обувшись, выскакивает из квартиры — он знает, что Дима закатывает глаза в ответ на его «Жду в машине!».       И надеется, что Дима, когда будет выходить, захватит его куртку, потому что он, дурак, забыл.       Куртку Дима приносит. Ворчит, правда (ну и надо было тебе так выбегать?), но Серёжа его всё равно в благодарность целует, — прямо на парковке, у самого подъезда, под самыми окнами, — и на это Дима тоже ворчит (тут народа столько ходит, ты сдурел?) — хоть не сидит статуей, а отвечает привычно терпко-мягко, и на том спасибо.       Смысл Серёжиной хитрости доходит до Димы, когда до квартиры его родителей остаётся минут семь пути. Он резко вздыхает, поворачивает голову в сторону водителя — тот пытается не реагировать, будто ничего такого и не происходит.       — Серёжа, это плохо кончится, — едва ли не шипит Дима. В его голосе слышны панические нотки, и Серёжа, дождавшись, пока они встанут на светофоре, нежно сжимает Димино бедро и оставляет на напряжённом лице лёгкий поцелуй.       — Доверься мне, хорошо? — просит мягко за мгновение до того, как загорается зелёный, и ловит пусть и неуверенный, но всё ещё утвердительный ответный кивок.       Из машины Дима выходит мрачнее тучи — ему явно эта затея не нравится. Проскользнув в подъезд, Серёжа хватает его за запястье, притягивает к себе, успокаивающе проводя ладонями по спине.       — Я обещаю тебе, — шепчет он. — что ничего даже отдалённо плохого не случится. Максимум поспорим о политике чуть-чуть, — Дима не смеётся, лишь хмыкает неопределённо, на мгновение устало опуская голову Серёже на плечо.       — Полагаю, у меня нет вариантов, кроме как смириться? — язвит он.       Серёжа посылает его нахрен. Правда, только взглядом, безмолвно.       У самой двери и Серёже становится немного тревожно — благо, на звонок жмёт Дима, и открывает им Ангелина Витальевна, вовсе не удивлённая тому, что они пришли вдвоём. Переступив порог квартиры вслед за Димой, Серёжа говорит себе: всё, назад пути нет, нет права отступать.       Темур Кириакович встречает их со своим обычным — то есть, абсолютно безэмоциональным — лицом (Серёжа рад, что его глаза хотя бы не горят враждой, как в прошлый раз). Темур Кириакович пожимает Серёже руку, коротко приглашает его пройти на кухню и лишь после этого здоровается с сыном — так же за руку, коротко кивая.       — Дима, на пару слов, — всё, что успевает услышать Серёжа, прежде чем Дима бросает на него то ли уничтожающий, то ли напуганный взгляд и уходит с отцом в другую комнату, закрывая за собой дверь.       Позже Дима ему, конечно, расскажет, что, пока Серёжа на кухне помогал его маме закончить с расстановкой посуды и знакомился с его братом («Янус и Дима?» — «Не спрашивай, почему, Серёж, я и сама не до конца понимаю.»), они с отцом курили на балконе — прямо так, без курток, благо, всего несколько минут (хотя Серёжа всё равно возмутился, мол, могли просто форточку открыть).       — Скажу так, — говорил Темур Кириакович. — я все ещё не одобряю ваши отношения, — смерил сына внимательным взглядом, затушив сигарету о наполовину полную пепельницу. — Но я уважаю Серёжу за то, что он решил заступиться за тебя, и тебя за то, что ты пытался и с ним остаться, и со мной не поругаться окончательно. Я не хочу терять тебя из-за такой ерунды, — тяжело опустил ладонь на плечо сына, чуть сжал. — Оно того не стоит. Больше не будем поднимать эту тему.       Дима молчал с минуту, неверяще глядя на отца — ситуация не складывалась в голове (Серёже явно нужно в чём-то сознаться), и в итоге смог выдавить из себя лишь надломленное «Спасибо».       — Что ты сделал? — с искренним удивлением едва слышно интересуется Дима, как только оказывается рядом с Серёжей. Тот в ответ лишь улыбается.       Несколько часов за рассказами Януса о безумиях на корпоративах и Димы — о больничных буднях, меткими комментариями родителей и редкими ремарками Серёжи пролетают незаметно. Серёжа позволяет себе прижиматься к Диме бедром (под столом не видно, но он уверен, что все и так прекрасно понимают), прислоняться лбом к его плечу в приступе смеха, улыбаться во все тридцать два. Он старается свободно говорить с Темуром Кириаковичем, пусть тот всё ещё немного холоден, и краем глаза замечает, как Дима улыбается, заметив это, и переглядывается с мамой — с её лица тоже не сходит улыбка.       У Януса с утра встреча с клиентами, поэтому расходятся они чуть позже десяти. Дима прощается с братом, и тот, кивнув Серёже и пожелав родителям доброй ночи, удаляется в соседнюю комнату — ему легче сейчас никуда не ехать.       Уже на самом выходе, полностью собравшись, Дима на мгновение задерживается: обнимает маму на прощание, а, подумав немного, обнимает и отца — Серёжа может поклясться, что видит лёгкую улыбку, проскользнувшую по лицу Темура Кириаковича.       Позже, в машине по пути домой, Дима говорит, что последний раз обнимал отца, кажется, ещё до того, как поступил в вуз, до того, как встретил Серёжу. Серёжа улыбается этому откровению и лишь хитро хмыкает, когда Дима спрашивает, что такого ему потребовалось сказать, чтобы всё так хорошо решилось.       Серёжа держит это в тайне. Диме стоит знать лишь одно: если понадобится, Серёжа сделает это снова, десятки и сотни раз.       Даже если говорить придётся с самим Папой Римским.