о ночных гостях и развязанных языках

      Когда раздаётся несколько тяжёлых, оттянутых ударов в дверь, точно в неё врезается массивный кулак, Нин Гуан вздрагивает и замирает, несколько секунд настороженно смотря на дверь и всерьёз размышляя, стоит ли подходить и открывать. На правах самой выдающейся абитуриентки при поступлении в знаменитую сумерскую Академию, она получила себе одиночную комнату в жилом крыле, чтобы не отвлекаться ни на что и ни на кого от учёбы, так что этот стук — явно не припозднившаяся с гулянки соседка.       Разве что соседка, живущая напротив через коридор.       При мысли об этом лицо Нин Гуан мрачнеет, потому что они с Бэй Доу, также заполучившей себе комнату в единоличное пользование, но в её случае — путём откровенного выживания оттуда любых соседей, не ладили. От слова «совсем» и «абсолютно». Потому что Бэй Доу — недоразумение, непонятно каким образом умудрившаяся поступить с минимальными баллами и едва появляющаяся на занятиях, зато широко известная во всех уголках Академии своими дикими выходками вроде выпущенного смеха ради из клетки гигантского плесенника редкого вида, которого один из профессоров несколько недель выискивал и ловил по лесам в целях наглядного образца для учащихся. Ещё она любила лезть к Нин Гуан с подколками — не особенно остроумными, но изрядно раздражающими, а иногда действительными задевающими за живое, когда, например, они ставили под сомнение всамделишность её знаний, заставляя нервничать и вспоминать, как буквально всё её окружение до последнего сомневалось, что бедная девочка из крохотной деревни в Ли Юэ сможет добраться до вершины поступления в Академию. Только за эти постоянные напоминания Нин Гуан терпеть не могла Бэй Доу.       Стук повторяется, гораздо более частый и настойчивый, и Нин Гуан громко вздыхает, укладывая хрупкую полурасплётшуюся ленточку закладки между страниц старинной книги, за изучением которой проводила вечер. Ей всё ещё категорически не хочется вставать и открывать дверь — можно было бы сделать вид, что её нет в комнате или уже спит, но в щель между дверью и полом наверняка видна полоска света, так что стук будет продолжаться и изводить, пока она не откроет.       — Кто там? — подойдя к двери, прикладывается к ней ухом и отрывисто спрашивает Нин Гуан, запахнув поплотнее пеньюар, хотя в этом не было необходимости — её пижама была и без того достаточно закрытой, чтобы не поставить в щекотливое положение вне зависимости от того, кто именно был за дверью.       — О, значит, госпожа Всезнайка не настолько всё знает, — раздаётся хихиканье за дверью — этот голос Нин Гуан узнает из тысячи, и всяческая настороженность моментально пропадает, потому что бояться Бэй Доу ниже её достоинства. — Открывай, я стою здесь уже… эм… долго, так что открывай!       — Ты что, пьяна?! — шипит Нин Гуан, прикрыв глаза и сведя брови. Бэй Доу обожает выпить и поднять переполох — и выпущенные из клеток плесенники в такие моменты становятся самой невинной забавой, хотя в глазах Нин Гуан, которая никак не может сосредоточиться на учёбе из-за шума, создаваемого Бэй Доу, даже малочисленное вечериночное сборище в её комнате — страшный проступок. Поэтому тот факт, что Бэй Доу ни с того ни с сего решает завалиться к ней, да ещё и настолько поздно вечером, поднимает внутри горячую волну раздражения.       — Всего лишь немного навеселе, — с плохо скрываемым смешком фыркает Бэй Доу. Повторный удар кулака о дверь оглушительно бьёт Нин Гуан прямо по прижатому к ней уху, заставив отшатнуться со множеством ругательных чертыханий себе под нос.       В конце концов, для таких настойчивых уговоров впустить, когда они ежедневно обмениваются колкостями в учебных коридорах и на занятиях, должен быть веский повод, так что Нин Гуан трёт ухо, в котором отдаётся эхом удар в дверь, и резко дёргает её на себя, открывая.       У Бэй Доу просторная рубашка, заправленная в штаны, без корсажа и расстёгнутая на непозволительное количество пуговиц, так что в образовывающемся вырезе мелькает полупрозрачный край сорочки и отлично просматривается пышность груди. Впрочем, Нин Гуан знает, что каждому чрезмерно сально засмотревшемуся или решившемуся прокомментировать, не говоря уже о прикосновениях без разрешения, прилетит тяжёлым кулаком промеж глаз, поэтому не может укорить Бэй Доу в распущенности, тем более, что солидарна — нехотя — с её приверженности идее, что как бы женщина не была одета — это никогда не приглашение по умолчанию.       — Милая пижама, — присвистывает всё-таки алкогольно разрумяненная Бэй Доу, одной рукой — очевидно, той, которой до того колотила в дверь — упираясь в стену, а другую уперев в бок. От её взгляда, скользнувшего быстро по Нин Гуан с головы до ног, становится немного не по себе, так что та обнимает себя за плечи, вздёргивая подбородок повыше:       — Ну и чего ты ломилась?       Прищёлкнув языком, Бэй Доу кивает и засовывает руку в карман штанов, копаясь в нём настолько долго и с таким видом, словно он бездонный — Нин Гуан скептически выгибает бровь, наблюдая за этим, уверенная, что дело в том, что пьяные заплетающиеся пальцы просто никак не могут выловить нужный предмет. Наконец, Бэй Доу издаёт торжествующий возглас, и Нин Гуан, встревоженно вздрогнув, чертыхается и хватает её за локоть, затаскивая к себе в комнату и захлопывая дверь, чтобы никто из разбуженных студентов не выглянул, жалуясь, или, того хуже, на издаваемый шум не набрёл комендант.       — Я ещё даже не успела представить подарок, а ты уже приглашаешь меня к себе, — вскинув брови, хмыкает многозначительно Бэй Доу, заставляя Нин Гуан закатить глаза. В частности, за эти безвкусные подкаты она недолюбливала Бэй Доу — впрочем, мысли об этом, как и любые другие, моментально испаряются, стоит той извлечь из кармана переливающееся и сверкающее десятком драгоценных камней колье, покручивая его на пальце, точь-в-точь безделушку. — Всё для госпожи Всезнайки, — ухмыльнувшись и неуклюже поклонившись, Бэй Доу едва не роняет колье — Нин Гуан, распахнув глаза и приглушённо пискнув, рвётся вперёд, готова подхватить его, потому что в голове у неё успевает нарисоваться ужасающая картинка того, как камни вылетают из крепежей и разлетаются по разным углам комнаты или вовсе разбиваются на множество осколков.       Колье, являющееся одним из древнейших артефактов — гордость выставочного зала Академии, буквально реликвия, принадлежащая когда-то, согласно легендам, одному из воплощений Дендро Архонта, которая окружена таким количеством разнообразных защитных чар и механизмов, что ни один человек в здравом уме не попытается украсть её.       И вот Бэй Доу покачивает это колье на пальце, самодовольно широко улыбаясь, словно это побрякушка с прилавка на Рыночной площади.       — Ты что, украла его?! — в этот момент Нин Гуан абсолютно не контролирует свою мимику, вытаращивая глаза и хлопая губами в беззвучных и тщетных попытках выдавить из себя что-нибудь, помимо ругательств в самой грязной форме — к сожалению, Нин Гуан владеет ими в должной мере, чтобы суметь поразить и восхитить Бэй Доу, но она давно к этому не прибегала и пообещала себе не делать этого, так что приходится жертвовать своим статным невозмутимым видом и продолжать хватать ртом воздух, воздерживаясь от более подробных комментариев.       Бэй Доу открывает рот, набирает полную грудь воздуха, но ничего не отвечает — только бегает взглядом по комнате, точно надеется отыскать в одном из уголков подсказку, потому что классическое «не украла, а одолжила» здесь не сработает даже в качестве шутки-отговорки.       — Оно выглядит достойно того, чтобы красотка, вроде тебя, его носила, — наконец, выпаливает она и приподнимает колье повыше, покачивая им прямиком перед глазами Нин Гуан, словно бы она могла не заметить его присутствие.       Мученически простонав, Нин Гуан закрывает лицо руками и тяжело плюхается на край постели. Древнейший почитаемый артефакт, сохранность которого проверяется ежедневно, находится в её комнате, и одним Архонтам ведомо, если они не закрыли в этот момент глаза, как Бэй Доу умудрилась достать его через все охранные меры.       — Делаешь мне комплименты? Я тебя не узнаю, — глухо усмехается Нин Гуан, по-прежнему не отнимая ладоней от лица — это делает за неё Бэй Доу, усевшись на пол и насильно, почти грубо перехватив её за запястье. Они встречаются взглядами — пожалуй, впервые за всё время знакомства по-настоящему.       — Просто кое-кто не умеет видеть дальше своего носа, — фыркает и закатывает глаз Бэй Доу. Раньше при виде её повязки Нин Гуан всегда думала, что та выпендривается, создавая вокруг себя загадочную ауру, чтобы собирать рядом восторженно вздыхающих девиц и мальчишек, но теперь она видит выступающий из-под повязки кончик грубого выпуклого рубца. Бэй Доу больше не выглядит настолько навеселе и пьяной, как несколько минут назад — теперь она почти мрачная, когда перехватывает звякнувшее колье и привстаёт на коленях, потянувшись к Нин Гуан. — Давай-ка примерим, — уголок её губ вздрагивает, передёргивая лицо в неровной ухмылке, в то время как пальцы, пытающиеся расстегнуть застёжку колье, всё же подрагивают и оскальзываются о неё, заставляя Бэй Доу хмуриться и порыкивать себе под нос.       Нин Гуан поднимает тоскливый взгляд над её головой, разглядывая оплывающую свечу на столе — вместе с воском тает последняя надежда закончить за сегодняшний вечер работать с книгой. Рассеянно проплывает мысль, что занятие по нему только через пару дней. Она цепляется за внезапную следующую мысль о том, как они с Бэй Доу на этом занятии — и на всех других — будут общаться, потому что она в комнате Нин Гуан посреди ночи — самое абсурдное и самое провокационное из всего провокационного, что может произойти.       — Слушай, верни-ка лучше его на место, пока никто не обнаружил пропажу, — сделав глубокий вдох, с натянутым дружелюбием предлагает Нин Гуан, частью души надеясь, что сумеет выпроводить Бэй Доу и всё-таки успеет посидеть за занятиями.       Сказанное пролетает мимо ушей, потому что Бэй Доу продолжает хмуро сопеть над застёжкой колье, а потом радостно восклицает, справившись с ней, наконец, и снова тянется к Нин Гуан, намереваясь надеть на неё колье. Та отклоняется — у неё нет ни малейшего чувства права на то, чтобы надевать древнейший и почитаемый артефакт. Бэй Доу упрямо пытается это сделать и напирает, а Нин Гуан — дипломатично отодвигается, пока Бэй Доу, вынужденная встать с пола, чтобы дотянуться, не пошатывается — она всё-таки пьяна. Мгновение — и она придавливает Нин Гуан своим весом к постели, повалившись, так что у той перехватывает дыхание. Сердце должно бы упасть куда-то вниз и трепыхаться в районе позвоночника, но оно бьётся прямо в середину груди, и мерещится, что соприкасается с таким же сильно бьющимся сердцем Бэй Доу, которое оказывается ровно напротив. Несколько секунд они прижаты друг ко другу и друг на друга же не смотрят — тяжёлое дыхание Бэй Доу щекотно задевает шею Нин Гуан, у которой в голове проплывает рассеянное предположение, что и её дыхание наверняка также щекотно приходится Бэй Доу прямо в шею.       Дышать становится немного легче, когда Бэй Доу приподнимается на руках, закряхтев — теперь уже её волосы щекотно задевают лицо Нин Гуан, опав на него, и та не шибко красиво отплёвывается от попавших в рот прядей, морщась.       — Говорила же, что тебе пойдёт, — хмыкает Бэй Доу, чьи горячие ладони неожиданно проскальзывают Нин Гуан под шею, а на её бёдра опускается увесистая тяжесть чужого тела. Застегнуть колье выходит гораздо быстрее, чем до того — расстегнуть, и от холода металла, прилегающего к ключицам, у Нин Гуан перехватывает дыхание.       Потом его перехватывает ещё раз, когда она ловит на себе заворожённый — действительно заворожённый от слова «любоваться» — взгляд. И это совсем не то, что Нин Гуан хочет видеть, потому что не может раздражаться и беситься на Бэй Доу, как обычно, когда та смотрит на неё таким особенным взглядом.       — Значит, вот как ты попала в Академию. Наворовала дорогих штук, продала, а за вырученные деньги оплатила учёбу? — выгибает бровь Нин Гуан, торопливо выпаливая раньше осознания того, какие именно слова она произносит, потому что внутри всё неприятно скрипуче ворочается от новых странных чувств, накрывающих её во всей этой двусмысленной ситуации.       — Вот же грубиянка! — по лицу Бэй Доу пробегает тень, и она почти отшатывается, но в итоге лишь сильнее придавливает Нин Гуан собой к постели. — Я очень много работала, чтобы накопить на учёбу здесь! Не то, что ты, госпожа Всезнайка.       — Я очень много училась, чтобы поступить на бесплатное обучение! — парирует Нин Гуан, привстав на локтях, и вскидывает подбородок, сверкая глазами.       — Тогда с какой стати ты меня судишь? — Бэй Доу упирает руки в бока — с её положения смотреть на Нин Гуан сверху вниз удачнее некуда. От этого у последней в груди начинает стремительно закипать, а в горле становится ком — знакомое чувство жгучей всеразъедающей злости.       Она делает глубокий вдох в попытке успокоиться и мысленно приказывает себе собраться, не ведясь на заигрывание с эмоциями, чтобы в итоге, слыша свой голос как со стороны, сквозь зубы процежено — в плане концентрации ядовитости слов — выплюнуть:       — Потому что ты меня бесишь!       — А мне ты нравишься.       Во всём Тейвате не существует вина крепче, чем знаменитое одуванчиковое вино из Мондштадта — именно им Нин Гуан объясняет для себя слова Бэй Доу, чьё лицо выглядит непривычно суровым и ясным, словно она искренне верит в свои слова. Колье, лежащее у Нин Гуан на ключицах, давно нагрелось от тепла кожи и теперь даже жжёт её, а камни кажутся потяжелевшими в несколько раз, давя на грудь.       В голове кристальная чистота — ни единой мысли ни в ней, ни на языке. Надо обязательно что-нибудь ответить, но штука в том, что Нин Гуан никогда не оказывалась в подобной ситуации, чтобы в симпатии признавался кто-то, кого она терпеть не может.       — Понимаю, для такой прилежной умницы, как ты, я — совсем не чета, — криво усмехается Бэй Доу, первой нарушая молчание, и цыкает, отводя в сторону взгляд. Очень тёплый и особенный взгляд, оказавшись вне которого у Нин Гуан неожиданно сжимает сердце. Вся Бэй Доу в этот момент кажется до жути беззащитной — и ведь так и есть, потому что нет более уязвимого положения, чем открыть свои чувства, то есть в буквальности развести в разные стороны рёбра и оголить сердце, в частности — перед той, кто с лёгкостью может его рассечь напополам и не извиниться за это.       Нин Гуан не считает себя достаточно жестокой для этого. Даже если речь идёт о Бэй Доу.       — Вовсе нет. Я ничем не выделяюсь, — мягко улыбается Нин Гуан. Язык едва ворочается во рту, а голос прерывается, и она надеется скрыть это под приглушёнными интонациями, словно разговаривает с ребёнком, которого нельзя спугнуть, позволив замкнуться в себе. — Давай мы поговорим об этом завтра, когда ты отоспишься и отдохнёшь? Я обещаю, что поговорим, — поспешно заверяет она, когда Бэй Доу резко вскидывает голову и раскрывает рот, явно собираясь возражать.       Когда Нин Гуан подтягивается, садится на постели, прямо под неохотно привставшей Бэй Доу, и берёт её за руку, та и сама заметно мягчеет и расслабляется. Как будто становится более послушной и кукольно рвано кивает, стоит Нин Гуан повторить свой вопрос, а потом неуклюже сползает с постели и шатко выпрямляется, прислушиваясь к своим ощущениям. Судя по чистоте речи, она не настолько пьяна, чтобы начало тошнить — по крайней мере, Нин Гуан отчаянно на это надеется, когда провожает Бэй Доу до двери, а потом смотрит ей вслед вплоть до того, как она исчезает за дверью своей комнаты, напоследок обернувшись и буркнув:       — Сладких снов, госпожа Всезнайка.       — Спокойной ночи, — едва слышно шевельнув губами, выдыхает Нин Гуан и закрывает дверь своей комнаты лишь после того, как то же самое делает Бэй Доу.       Привалившись спиной к двери, Нин Гуан сверлит несколько секунд взглядом пространство, а потом закрывает лицо руками и сползает на пол, подбирая колени к груди. Ей нужно будет вернуть колье на место до того, как это заметят — и она без понятия, как это сделать. Ей нужно будет разобраться завтра с трезвой Бэй Доу — и это кажется гораздо более сложной задачей, особенно потому, что щёки Нин Гуан при воспоминании о её словах начинают вовсю гореть.