Снег пошёл

Миша долго стоял перед закрытой дверью. Вокруг было настолько тихо, что единственный звук, который доходил до него — стук собственного сердца. Была глубокая ночь, темная-претемная, такая, что даже шагнуть за пределы имения было страшно. Коридор оснащался лишь жалким количеством свечей, все уже отошли в покои. Московскому сон не приходил, его лишь нагружали чувство вины, обиды и боли. В очередной раз они поссорились. Да так, что Камалия ударила его. В разгар ссоры Миша сказал то, чего не должен был. Как обычно. И он понимал, что не должен был этого совершать, но все равно поступил так. Камалия влепила ему пощёчину со словами: «Выметайся!». И отвернувшись, отошла в самый конец комнаты, ожидая, пока тот не покинет её. Целый день она так и не вышла из своих покоев, не впускала никого. Зилант пыталась себя успокаивать. Она тихими шагами отстукивала танец, забываясь в нем, пока слезы обиды текли по лицу. Единственное, что она слышала — голос души, вопиющий от горечи. Платье кружилось за ней, повторяя её движения, а затем смиренно очерчивало изгибы тела. Она бы так и продолжала — танцевать, пока ступни не будут стерты в кровь, если бы не оказалась на полу. Силы иссякли, и она с грохотом рухнула на колени, как когда-то перед Москвой. И так она и осталась сидеть одна на этом полу, позволяя ручьям слез, омывающим лицо, течь из тёмных глаз. Лишь когда все свечи догорели, Камалия нашла в себе силы, зажгла их поновой, умыла лицо прохладной водой, что смиренно лежала в серебряном чане, развязала косы, готовясь ко сну. Тут послушался стук со стороны двери. Камалия знала, что кроме Михаила больше никто не мог побескоить её в такое позднее время. Она встала с постели и направилась к двери. Желание проигнорировать стук боролось вместе с интригой от того, зачем он пришёл. Злость к нему у неё ещё была. Московский, набрав в грудь воздуха, постучался в деревянную дверь, готовый ждать её отворения хоть до следующей жизни. Он замахнулся пальцами, чтобы постучать в очередной раз, но дверь отворилась перед ним. Московский сглотнул. Чувство вины охватило его. Перед ним стояла Камалия, и даже сквозь полумрак он мог видеть, как от слез покраснели её глаза, нос и щёки. Уголки губ опустились, и, увидев его, её брови свелись к переносице. — Син нәрсә килдең?— недовольно спросила она, кивнув головой, явно желая быстрого ответа. — Я… — начал он, облизнув губы от волнения. — Тизрәк сөйләшегез, мин арыдым, — Камалия держалась за дверь одной рукой, вот-вот готовая захлопнуть ее, а другой придерживала конец шали, которую накинула поверх ночной сорочки. Наверняка впопыхах. Камалия была сильно обижена на него, это Миша знал точно. Говорила она сейчас только на родном именно поэтому. — Прости меня, — тихим голосом вылетело с уст, голова опустилась, словно в стеснении. Но Михаилу было стыдно перед ней, что снова сделал больно, что снова из этих глаз текли слёзы. Камалия наклонила голову к плечу, и локоны потекли, словно водопады. Она вглядывалась в его лицо. — М… — с каким-то трудом он пытался что-то сказать, и Камалия терпеливо ждала. — Мине кичер? Мине кичер, мин шундый ахмак. Камалия засмеялась, и быстро подавила смешок, поднеся руку к лицу. Надежда сразу проскочила перед Мишей, услышав её смех. — Син чыннан да шундый ахмак, — сказала она, и засмеялась. — Так, ты готова простить меня? — спросил он еще раз, облокотившись о дверной проём, глядя на нее внимательным взглядом. Её розовые щеки словно заалели ещё пуще, и глаза как-то заблестели. Она тоже хотела помириться. И уголки губ волей-неволей поднялись в улыбке, глядя на неё. — Прощаю, — сказала она, сначала посмотрев куда-то вниз, а затем подняла взгляд на него, взгляд хитрый-хитрый. — Но с одним условием, — улыбка озарила лицо. — Камалия, может не стоит? — с сомнением в голосе попросил Миша. — Стоит-стоит, ну ты заходи только. Михаил сделал шаг вперёд и закрыл дверь за собой. Камалия подошла к нему и поцеловала в щеку, именно в ту, куда днём свой отпечаток оставила её ладонь. От сердца Московского в этот момент словно оттаяли глыбы. — Что за условие? — Будешь всю ночь танцевать. — Что? — Да-да, только со мной, я тебя научу, — сказала она, подойдя к нему, Михаил мог поклясться, что большего азарта он не видел у ней очень давно. — Я чувствую какой-то подвох. — Никакого подвоха, мой милый, ты только сними… Миша притянул её к себе, сразу утаскивая в поцелуй. Обхватил ладонями её спину, обнимая крепко-крепко. Камалия впилась пальцами в ткань на его плечах, пытаясь что-то сказать в поцелуй, но выдавая лишь одни выдохи, которые раззодаривали Московского сильнее. — Снимать придётся не только мне, любимая, — одна из ладоней прошлась по изгибу бедра, заставляя мурашкам пробежаться по телу. — Под танцами я имела ввиду немного другие танцы, — сказала она, пока тёплые ладони проходились по очертаниям спины. — Я услышал только про такие, — горячие губы оставляли свои следы на точеной шее, заставляя рвано дышать. Михаил поднял её, усмехнувшись, когда услышал вскрик. — Ты совсем дурак? Опусти меня вниз, — сказала она, в то же время крепко за него держась. Он аккуратно уложил её на постель и навис сверху, оказавшись меж её ног. Камалия не знала, как действовать дальше. Он в очередной раз застал её врасплох. — Прости меня, я сожалею о том, что произошло, — он ладонями обхватил её лицо, так осторожно, боясь сделать что-то не так. Коснулся лбом ее лба, прикрывая глаза, Камалия положила свои ладони поверх его, позволяя касаться себя. — Придётся тебе просить прощения усердно, — и смех, расстекаясь по ушам, разошелся по комнате. Она опустила свои губы на его, утягивая в поцелуй. Целовала, кружа голову, унося куда-то в иной мир, так чувствовенно и горячо, что рассудок покидал тело. И Михаил пользовался этим моментом, как мог. Утопая в блаженном безрассудстве. Он сильными руками стягивал с желанного тела ненужное тряпье быстро, целуя каждый оголившийся участок кожи, получая в награду вздохи удовольствия. Камалия тонкими пальцами расстегивала рубаху на нем, проходилась похолодевшими кончиками по разгоряченному телу. Кусала его губы, отвлекая, пока этими холодными пальцами не дошла до паха. Московский чертыхнулся, почувствовав холод, прикусил кожу на её плече, продолжая дорожку поцелуев к самому краю шеи. Он опустился ниже, целуя грудь. Укус за укусом, стон за стоном. Она сжимала в ладони его волосы, когда горячий язык проходился по самым чувствительным участкам тела. Михаил игнорировал её зажимания, подхватывал за бедра, прижимая ближе к себе, проходился ладонями по выделяющейся талии. Камалия обхватила его спину ногами, показывая, что она готова. — Камалия, я так сожалею о том, что сказал, — он опустил голову куда-то в изгиб ключицы, выдыхая горячий воздух. — Сильно сожалеешь? — Камалия провела кончиками пальцев по его напряжённой спине, очерчивая рубцы шрамов на ней — легко, боясь сделать больно. — Угу, — сквозь сжатые зубы выдохнул Миша. — И ты прости меня, любимый, — она прижала его голову к своей груди, поглаживая светлые волосы. — Тебе не за что просить прощения, ты все сделала правильно. Михаил поцеловал её в тысячный раз, и они чувствовали, как все напряжение между ними превращалось в огромный металлический чан, наполненный желанием друг к другу. Он впивался дрожащими пальцами в её бедра, врываваясь в жар любимого тела. С каждой секундой Михаилу казалось, словно он вот-вот взорвётся, наблюдая за тем, как она прекрасно извивалась в его руках. Вибрации разносились по всему телу, когда он чувствовал дрожь её ног, обвитых вокруг его спины. Московскому кружило голову, сравнивая, какой она была днём и сейчас. Он видел её такой разной, и в любом виде он хотел заполучить всю её без остатка. И видел в ней тот самый неидеальный идеал, который принимал его таким, какой он был. Помещение наполнилось горячими дыханиями, ароматом жасмина — парфюмом Камалии, который так любил Миша, и рваными стонами. Кровать бесстыдно царапала пол, оставляя следы примирения, градус в помещении повышался с каждой секундой. Всё нарастающее напряжение до головокружения — ради одной точки неисчерпания. Камалия сверху, и Московский готов уже закончится. Её загорелые бедра в исступлении двигались плавно, словно были созданы для уничтожения, доведения до края. Она опиралась о его живот, Михаил обхватил её запястья своими руками. Волнистые локоны струей расстекались по спине, она закидывала голову назад, открывая взор на блестящую шею. Миша приподнялся в локтях, приблизился к ней, прижал к себе ближе: грудью к груди, чтобы ощущать биение сердца друг друга. Медленно и быстро, громко и тихо. Стенания постепенно становились громче, и все быстрее и быстрее они сливались телами. Камалия впивалась ногтями в точеные плечи, снова оказавшись под его натиском. И конец был так близок, что дрожали бедра, вздымалась грудь, воздуха становилось меньше, их голоса переплетались в языке страсти. Руки в руки, губы в губы, глаза в глаза — и блаженное удовольствие растекалось по их телам одновременно, заставляя весь жар скручиваться внизу живота. Она тихо повторяла: «ещё-ещё», Московский до боли кусал губы, чтобы не потеряться совсем, забывшись в бесконечном количестве чувств, нахлынувших в один момент. Они доводили друг друга до конца, края, до той самой точки неисчерпания, удовольствие расстекалось по их телам словно мёд. Миша лёг рядом с Камалией, уставший, разгоряченный, взял её ладонь в свою, поцеловал и прижал к своей груди — туда, где билось неспокойно его сердце. — Ну, ты все равно научи меня танцевать, — сказал он, с улыбкой глядя на нее, раскрасневшуюся и до беспамятства красивую. Она рассмеялась. — Яхшы, — Камалия ответила со смешком, поправляя его выбившиеся пряди. Она прижала его к себе, поглаживая взмокшие волосы. Миша накрыл их одеялом, и прикрыл глаза, чувствуя себя в безграничной безопасности. — Я очень рад, что мы помирились, — послышалось тихо. Он прижался ближе к ней, обвивая руками. — Я тоже, — Камалия блаженно прикрыла глаза, все ещё ощущая, как дрожь удовольствия проходилась по телу. И свечи догорели до конца, ночь уже была на грани смены на холодное январское утро, когда пар от дыхания моментально превращался в облако льда. Они грели друг друга в тёплых объятиях, пока тихо падал снег, покрывая всё блеском. — Ты слышишь? — шёпотом спросила Камалия, приоткрыв глаза. — М? — промычал в ответ Миша. — Что-то случилось? Он готов был уже встать, пока Зилант его не приостановила. — Ты чего? Всё в порядке, — она прижала его обратно к себе. — Снег идёт. — Снег идёт? — Да. — Хорошо, — Михаил почувствовал какое-то тепло, непринужденные разговоры помогали верить в лучшее, давали понимать, что помимо каких-то грандиозных проблем, жизнь продолжалась все равно. Снег продолжал идти, зима оставалась зимой. — Всё будет хорошо. — Когда-нибудь точно.