kinktober

Октавиан нашел себе имя среди данных исследования давно погибшей цивилизации на дне океана. Его имя означает, что он - восьмой. Между ним и тем же Срезом, что есть предыдущий, большая пропасть из неудачных номеров. Таким образом, он отличается и от людей, и от своих же “сородичей”, предшественников. Он лучше, выносливей, и крепче. Он умирает уже не первый раз. Он может выносить нагрузку, от которой уже давно бы сломался обычный человек, и, может быть, даже сам Дотторе. И… он и в самом деле не должен о таком задумываться, когда его внутренности рассортировывают инородным предметом. На самом деле, он вполне не против снова умереть вот так. Капитано кажется неприступным и неживым, наподобие древней статуи держащего неба титана, что затонула вместе с той самой цивилизацией. Он мало говорит, мало двигается без причины, и накидка на его плечах пахнет морской солью и согбенными у скал прибоя деревьями. Однако, это все-таки человек из кожи и крови, и костей, и всех тех внутренностей, которыми фаршируют и тебя после каждого раза. Человек с горячими руками, с вздутыми венами на запястьях и еле заметным расширением вен нижних конечностей. Человек с силой достаточной, чтобы пользоваться им не по назначению - наверняка Фабьен никогда не задумывал его для того, чтобы согревать ртом или задницей чужой член. Такая честь, едко думает Октавий, вдыхая судорожно и выдыхая злым ледяным облачком. Ему нравится больше, когда Предвестник не церемонится, когда пялит его, как шлюху портовую, когда от него ощущается презрение к тому, что он это делает с клоном, с вещью, которую можно затем со спокойной совестью выбросить в утиль. Скоро отплывать в Сумеру, и Дотторе этого очень ждет - Октавий же ждет, когда перед глазами замаячут многочисленные капсулы с его заменами. - Не отвлекайся, - гудит шлем за его ухом, и клону кажется, что он чувствует мочкой его дыхание. Он собирается, выпрямляется, выгибается дугой - частокол дыр от инъекций и металлических пластин скрывает “докторская” туника. Капитано одобрительно хмыкает, он любит прямую солдатскую осанку, и подписывает себе следующий указ. Октавий косит глаза - осталось пять или шесть бумаг на подписание, и тогда в него наконец-то кончат и, возможно, его наконец-то прикончат. - Капитан, о мой Капитан, - насмешливо тянет клон, чувствуя спиной широкую и мощную грудь. Какой же это капитан-то его, - когда я заменюсь на девятого, или на десятого, то заметишь ли ты разницу? Дыхание на его шее замирает и остается тонкой влажной пленкой. Октавий представляет, какая, наверное, жалкая и смешная у него в этот раз будет смерть. На его шею кладут ладонь в перчатке и обхватывают ее всю. Легко, как переломить глотку болтливой белой вороне. - Конечно. На моей памяти, ты всегда - самый болтливый.