Осьминог.

Сборник «Салфеточки». Рассказ «Осьминог»

      Я лучом света скольжу по стене к концу класса. Тридцать голов в классе – мест не осталось. Начинается приевшаяся перекличка. Звучат знакомые имена, второй всегда идёт за первым… Камчатка телеграфирует глухое «Здесь». Рукописи покрывают и мои руки, и парту, на которой они лежат. Желтые обгрызенные ноготки хранят историю прошедшего дня. Песок из песочницы, комки грязи с пришкольных грядок, глина с площадки долгостроя. Засохший травяной сок на манжетах рубахи – остаток от работы в зелёном уголке. Море зелёных растений посреди холодной зимы приятно напоминает о жизни. Меня восхищают не пёстрые оттенки соцветий, но изящество форм листа. Самые красивые у фикуса и толстянки.       Ручка в руке скользит по тетрадному листу, штрихи ложатся один к одному. Солнце, падая на белую бумагу, бьёт мне в лицо. Я отражаю своё недовольство в учащении зигзагов. Поля укрыты многими слоями таких узоров. И вот мысль потекла и, разбив красную стену, пролилась на остальной лист. Нужен смысл, что я бы мог вложить в эти закорючки.       Впереди меня, через две парты, сидит та, что может его дать. Я наблюдаю за ней. Две коричневые косы в разные стороны, два синих, как цвет чернил, банта. Посереди брешь и видно белую кожу головы. Смуглая, бронзовая с лёгкой желтизной шея. Белый отглаженный воротничок – признак отличника или твёрдого хорошиста. Блуза кофейного цвета, поверх неё тёплый чёрный сарафан. Дальше образ мне дорисовывает воображение: телесные колготки и лаковые туфли без каблука.       Головка наклонена налево. Моя рука ведёт по листу, оставляя на нём примерные формы прически. Одна коса упала на мягкое плечо. Маленький кулачок упёрся в пухлую щёчку. Она застыла, как будто наслаждаясь не то принятой позой, не то тем, что её рисуют. Мне не верится, но я хочу, чтобы так было. Хочу, чтобы знала, что её рисуют.       Певучий голос учительницы привлёк её. Головка повернулась, косички упали. Я стараюсь быстро запечатлеть и это. Я вижу часть щеки. Небольшой румянец украшает её лицо. Густые брови вздёрнуты, глаза обращены на учителя. Я знаю, что они карие. Рисую в стороне одинокий глаз. Он останется без пары, только созерцая мою красоту. Говорят, что без одного глаза человек перестаёт воспринимать объём. Кажется, что и я сам одноглазый, так как не могу понять, как в той картинке, что ощущает мой мозг, может заключаться объём. Как смотреть на фотографию вазы и говорить, что её можно потрогать. Чудо впереди потеряло интерес к говору преподавателя, её мягкие плечи опустились, расслабились.       Она упала на парту. Ничего нет мягче руки. Отдых для неё, а для меня новый набросок. Лист наполнился образами. В них был смысл. Я взгляну на них потом и вздохну, что теперь я вновь потерял цель. Дышать, пока есть воздух, жить всего несколько секунд. Как смешно, что я называю своею жизнью те моменты, когда я меньше всего для себя значим.       Ловлю на себе взгляд извне. Убираю ручку и опасливо озираюсь. Одна из парт оживлённо беседует с задней. Собеседница задней кидает взгляд на меня. Как она ничтожна, но всё же… И тут Она. Всякая женственность на свете теперь имеет её семена. Из них растут бесцветные сады, как в зелёном уголке. Гигантские фикусы касаются своими листами влажной земли. И ни цветочка! Как станет уродлив папоротник, если расцветёт. Как опостылеет моя любовь, если она получит ответ.       И эта говорливая девушка, я бы не был с ней так мягок и приветлив, если бы она не была женственна, как Та. Весь свет горит и ветер дует, толстянка растет, только пока есть моя симпатия к Ней. Вечная мера – Она. Без Нее, как Она, после Нее, до Нее… Вся пунктуация моей жизни может быть заменена на одно местоимение – Она.       Она двинулась и тоже повернулась назад. Я видел карие глаза. Три глаза смотрели на меня. Я отвел взгляд. Мне было стыдно. Она развернулась, а я, увидев это, вернулся к моему холсту.       Опять она, наклонив головку, блаженно нежилась под лучами солнца. И опять я видел её шею, но теперь она была другой. Другим был угол. Я зарисовал его. И я увидел, как склизкое щупальце осьминога обвивается вокруг её шеи. И я дернулся, ведь это была моя рука. И я был этим осьминогом. А она была волнами, что играли со мной. Я припал к мачте, стараясь удержаться и не упасть в этот чёрный мрак, что оставался за бортом. Вокруг меня бегали и кричали матросы, они бросались с корабля, не замечая ужаса глубины. Отчаяние толкало их в холодные воды океана. И я взмолился к грохочущим небесам. И видел вспышку, разбившую меня на две части. И видел щупальца, окрасившие волны. И остался я лишь с четырьмя конечностями и слепым от красоты природы. Я держал пылающую мачту и был уверен в своём спасении, но четвёртая моя нога почувствовала удары набегающих волн. И тело моё обожгло моё единственное спасение, и я был уверен в своей гибели, когда я понял, что будь я хоть волной, хоть молнией, хоть осьминогом, я все равно исчезну в этом чёрном океане.        Как оказалось, мы сдавали некие работы, и я должен был отдать свои рисунки в руки Ей. И я отдал. И она видела себя.       Прозвенел звонок. Утих каждый, упиваясь этим тревожащим уши звуком свободы. Все встали, собрав свои вещи. Но я был светом на стене, где краска облупилась и осыпалась, лишь тронь. Голова гудела и было тошно от непонимания. Где-то за спиной я оставил без ответа человека, но, даже зная его, я не избежал бы зарослей бесцветных лесов и черноты океанических вод.