Искусство смерти

«Унылая пора, очей очарование! Приятна мне твоя прощальная краса!...» Серьезно? Что за отбитый на голову романтик придумал это? Единственное, что вписывается в понятие «осень» — это «унылая». Остальное не имеет с ней ничего общего. Ну каких очей очарование? Были бы открыты очи, если бы в них не хлестал обезумевший ветер. Вот тогда да. Тогда точно очарование. По самые очи. Ну какая краса? Кто увидел красу в медленно загибающейся природе? Как красиво, наверное, смотреть, как дохнут деревья. Просто сказка. Такая, из народных сборников Снежной. Где дети гуляют с дикими медведями, а лисы съедают живое сырое тесто. Жуть. И от всего этого осеннего культа в груди ворочается тошнота. Эта дешевая романтизация самого мерзкого времени года заставляет только недоуменно восклицать. Серьезно? И вот от этой эстетики все тащатся? Остановите Тейват. Но все эти размышления остаются размышлениями, отражаясь только хмурой складкой между бровями. А то еще загрызут его за такие высказывания. Укрываясь от осени в каком-то безлюдном кафе, Кэйа с досадой глядит в окно. Там, между неровными рядами желтых фонарных столбов, на землю валит гибрид дождя и снега, превращаясь в слякоть под колесами машин. Улицы почти пусты, потому что все умные люди находятся дома. А те, кто, к сожалению, умом были обделены, безуспешно боролись с погодой. Шли спиной к ветру, едва не падая. Зарывались в капюшоны, которые слетали каждую секунду. Ну, или просто шли, поглубже засунув руки в карманы. Потому что поняли — сражаться бесполезно. Кэйа хмыкает. Ну, он тоже не сильно отличался умом, раз предпочел отсидеться здесь, чем поскорее добраться до дома и забыть об этом стихийном кошмаре до завтрашнего утра. Но это кафе так и светило своей вывеской, как маяк в туман. Заманило, как насекомое в венерину мухоловку. И вот, теперь Альберих сидит здесь, подпирая щеку кулаком и согревая обветренные руки о стаканчик с кофе. Просто ловушка для потребителей. И все в этом кафе будто пропитано какой-то туманной дремой, как-то тут слишком спокойно и тихо. Слишком пусто и слишком светло. И все как-то слишком уютно. И все это «слишком» объясняется тем, что он в подобных заведениях почти не бывает. Времени нет. И теперь он чувствует себя не в своей тарелке, белой вороной. Хотя, скорее, черной, учитывая, какое здесь все светлое... Без разницы. Он, знаете ли, не очень-то силен в поэтичных сравнениях. Зато силен в наблюдении. Вот Кэйа сидит и наблюдает. Уже пятнадцать минут наблюдает за парнем в другом конце зала и не может отвести взгляд. В первые мгновения он вообще показался предметом интерьера, красивым и статичным. Каким-то дорогим и редким, такие передают по наследству, за такие предметы родственники усопшего готовы перегрызть друг другу глотки, за такие ставят самые высокие ставки на аукционах. Но стоило слегка прищуриться — обычный парень. Совершенно обычный, до пиздеца красивый, нереально красивый парень. За все те пятнадцать минут, что Кэйа за ним наблюдал, тот не поменял своего положения. Опирался на стол локтем и, подперев голову кулаком, выводил что-то в своем блокноте. Пшеничные, почти золотистые пряди неаккуратно спадали на лоб, а парень, эдакий нахал, не собирался их поправлять, оставаясь незаконно красивым в своей небрежной статичности. Интересно, как давно он тут сидит? Кэйа не помнит его, когда заходил сюда. Однако он и не помнит, чтобы после него в кафе кто-то заходил. Или его уже подводит память? Так или иначе, отвезти взгляд от того парня было сродни преступлению. Страшному и кровавому. И за ним бы неминуемо последовало наказание. Все по классике. Вероятно, под ногами бы разверзлась бездна, и кинула бы его куда-то в ад, прямо в котел. Потому что проявлять такое неуважение к ангелу — просто недопустимо! А Кэйа, к счастью, чтит закон. Поэтому смотрит. И было в этом парне что-то от сумеровских пирамид. Такие же величественные и изящные в своем обличии, статные и строгие. Но при этом... Было в них что-то не разгадываемое. Что-то, что не поддается логическому объяснению, как ты голову не ломай. Такие загадки держали в секрете, и знали этот секрет не больше пяти человек во всем Тейвате. Кэйе кажется, что секрет этого парня известен только ему одному. Когда пейзаж за окном не справляется даже с ролью фона, Кэйа плавно поднимается из-за стола. Но домой он не торопится. Теперь. Минуя несколько столов, он оказывается в другом конце зала. И, — как Кэйе не стыдно, — видят архонты, в кафе столько свободных мест. Но Альберих, будь он неладен, приземляется за единственный занятый. Никакого чувства такта. Как ветром сдуло. — Вы не против? — раздается излишне бархатисто, излишне наигранно. Ох, Кэйа ужасный актер, просто отвратительный. Он смазано улыбается, и не дождавшись ответа, садится напротив. Глядит пристально и внимательно. Просто пересел поближе. Чтобы обзор улучшить. 3D с эффектом полного погружения. Да только картинка не меняется. Потому что парень до сих пор статичен, как экспонат в музее современного искусства. Да только Кэйа не хочет любоваться. Он хочет общения. Но парень не бросает на него даже маленького презрительного взгляда исподлобья. Совершенно ничего. Его рука продолжает что-то плавно выводить в блокноте. Он безмятежен и спокоен. И этим в какой-то степени раздражает. — В таких ситуациях, вдруг вы не осведомлены, люди проявляют какую-либо реакцию. Возможно, вашему богемному естеству это чуждо, — легко усмехается. Но даже спутанная спонтанность его речи не заставляет парня поднять глаза. Странно. Очень странно. Вот так они и сидят в ровном молчании. Парень, вероятно, слишком упрям, чтобы ответить. Альберих слишком упрям, чтобы уйти. Настенные часы у стойки мерно отживают свои такты и действуют на нервы. Кэйа барабанит пальцами по столу. Но даже его музыкальные навыки не привлекают внимания парня. По-прежнему ничего. Но пришедшая в голову идея слегка поднимает настроение. Да, может не сработать. Но Альберих — отчаянный парень. Поэтому направляется к кассе. Через десять минут Кэйа возвращается за их столик (он уже имеет наглость использовать это слащавое «мы») со стаканом кофе в руках. — Я взял на свой вкус, если Вы не возражаете, — парень молчит. — А то, знаете ли, из Вас трудно вытащить хотя бы одно слово, — недовольно косится на него. Ни единого движения. Он вообще живой? — Вы не можете игнорировать меня вечно, — секундная вспышка негодовании импульсом переходит в стакан, который Альберих с силой толкает парню под руки. И тут. О чудо. — Архонты! Давно Вы здесь сидите? — карандаш в чужих пальцах вздрагивает как пламя в порыве ветра. Ну наконец-то. — Я уже успел подумать, что Вы не обучены такому навыку, как устная речь, — фыркает Кэйа, откинувшись на спинку кресла. Победная улыбка растекается по лицу. На беззвучное мгновение их взгляды задерживаются друг на друге. Альберих внимательно вглядывается. В радужке светит чистая лазурь. Глубокая и бездонная. — Чем же Вы так сильно были увлечены, что проигнорировали мое появление? — складывает руки на столе. Теперь он в своей стихии. На холодной, как Снежная, жестокой войне, имя которой — флирт. — Приношу свои извинения, — парень мнется, заправляя прядь за ухо. — Порой рисование поглощает меня настолько, что для меня стираются границы реальности. — Так Вы художник? — тактика, выверенная до мельчайших деталей. Слегка приподнятые брови, распахнутые глаза, полуулыбка, корпус вперед. Работает безотказно. — Кажется, я словил джекпот! — Увлекаетесь искусством? — в глазах парня мелькает интерес. Наживка съедена. — Скорее, я любознательный наблюдатель, — любезности бьют из Кэйи ключом, и этим ключом он намерен отпереть все двери. — Вот как, — парень снова отводит взгляд, и это почти нечестно. Кэйа даже не успел толком их рассмотреть. Немыслимо! — Но Вас привлекли далеко не мои навыки рисования, не так ли? — складывает пальцы домиком и укладывает на них подбородок. — В чем же причина? — Человеческая жажда общения — вещь необъяснимая. — Все объяснимо с точки зрения науки, — парень фыркает, скользнув лазурью по окну. — Вы так думаете? — Вне всяких сомнений. — А как же чувства? Неужели над ними властна наука? — Чувства — это аномалия. Побочный эффект в химических реакциях человеческой жизнедеятельности. — Тонко, — задумчиво протягивает Альберих, приложив ладонь к подбородку. — В таком случае, я зафиксировал в себе всплески аномальных активностей. Не подскажете, что мне делать? — смотрит неотрывно. Парень выгибает бровь. — Это завуалированный комплимент? — Рад, что Вы умеете читать между строк. — Взаимно, — парень кивает и, наконец, обращает внимание на протянутый ему ранее стакан. — Это мне? — Глупый вопрос, — Кэйа усмехается. В лазурных глазах пробегает тень недовольства. Прототип, демо-версия. — Вопросы бывают некорректные, — спокойно и ровно. Могильно. — Неужели Вы потратили... — Может, на «ты»? Резко. Пылко. И опрометчиво. Кэйа едва не прикусывает себе язык от досады. — Может, ты хотя бы представишься? — а по лицу — тень улыбки. Прототип. Демо-версия. Альберих удивленно присвистывает. — Кэйа, — протягивает ладонь через стол. Нагло и бесцеремонно. — Альбедо, — немного погодя, он отвечает на рукопожатие. И как-то неохотно, мимолетно. Излишне изящно, едва прикасается. Будто брезгует. — Красивое имя, — банально, не оригинально и почти провально. Но Альберих отчего-то чувствует, что это не комплимент. Это катализатор. — Красота субъективна. И, к тому же, не несет в себе вещественной пользы. Вот оно. — Однако к живописи ты неравнодушен, — пытается заглянуть в блокнот, вытягивая шею. Но Альбедо, либо специально, либо случайно, кладет на него локоть и двигает на себя. — Я ведь не сказал, что меня это отталкивает, — пожимает плечами. Коротко и сдержанно. Ничего лишнего. — Красота мне действительно небезразлична. Поэтому моя миссия состоит в том, чтобы найти в ней вещественную пользу. — И как успехи? — Я близок, — задумчиво провожает одинокую машину за окном. Смотрит куда угодно, но только не на Кэйю. Возмутительно! — Я затрагиваю только малый ее аспект. Не хочу распыляться. — И что же за аспект, если не секрет? — Анатомия. Альберих приподнимает брови. — Неожиданно. — А чего ты ожидал? — смотрит испытующе. Лазурью. Лазерной пушкой. — Даже не знаю, — Кэйа ожидал чего угодно от незнакомого таинственного парня в кофейне. — Природа, например. Довольно красиво. — Возможно, — Альбедо кивает, но, кажется своим мыслям, а не Альбериху. — Но природа бесчувственна. У нее нет мимики, нет голоса и нет эмоций. — Ну, если посмотреть с философской точки зрения... — Я, к сожалению, не философ, — Альбедо, повертев в руках купленный ему кофе, все же делает глоток. — Поэтому природа увлекает меня не так, как человек. Люди сложнее с точки зрения науки. — Не ищешь легких путей? — Не сказал бы, — туманно отзывается парень, покручивая в руках карандаш. — Наоборот, рисование помогает проще понимать. Фиксировать, изучать, разбирать на составные части, — говорит будто сам с собой. — Тогда все понятно, — Кэйа расплывчато улыбается, но Альбедо на него не смотрит, поэтому улыбка выходит незавершенной. Не хватает наблюдателя. — И откуда ты берешь материалы для изучения? — Отовсюду. — А если конкретней? — Из внешнего мира, — поднимает бровь, смотря на него ты-что-тупой-или-прикидываешься взглядом. — Реальные люди — мой материал, — туманно отзывается он. — Они привлекают больше, чем плоскость фотографии. — Неужели и я привлекаю? — кокетничает, нагло и нетерпеливо. Кэйа готов пробить себе лоб рукой. Альбедо смотрит на него задумчиво и долго. Изучающе. — Относительно, — неопределенно взмахивает в воздухе рукой, и это — почти оскорбление. Но Альберих гордо держит лицо. Такими темпами они проводят за этим противоречивым диалогом больше получаса. Альбедо являет собой каменное изваяние. Кэйа на его фоне выглядит нищим шахтером с деревянной киркой. Но все равно продолжает биться в стену невозмутимости в лазурных глазах, а в них — мутное стекло. Целый витраж. Пуленепробиваемый. Время тянется, как кленовый сироп, и, когда Альберих подходит, чтобы купить себе второй стакан кофе, сотрудник внезапно говорит ему, что заведение скоро закроется. Оборачиваясь, Кэйа ловит лазурные глаза. Они смотрят неотрывно, гипнотизирующе, прямо в душу. Он просто не может его упустить. — Можем ли мы перенести нашу беседу в другое место? — говорит он, возвращаясь. — Близится закрытие, не хочется заставлять работников ждать, — дежурная улыбка, кивает на сотрудника за кассой. Альбедо отмирает, только когда Альберих садится прямо перед ним. Да что у него с концентрацией внимания? — Что ты предлагаешь? — складывает руки домиком, смотрит в упор. — На улице, боюсь признаться, довольно неподходящая для прогулок погода... — Можем пойти ко мне. Кэйа замирает на секунду. Что, прям так сразу? — Не шутишь? — Я обделен чувством юмора, — пожимает плечами. Сгребает блокнот в шоппер, начиная собираться. Кэйа так и не увидел, что там нарисовано. А хотелось бы. Но из головы все не шла мысль, что Альбедо так просто согласился вести к себе домой незнакомого человека. Все художники такие странные? — Так ты идешь? — за раздумьями Альберих сам не замечает, как Альбедо, собравшись, застыл по направлению к выходу. А сам Кэйа не пошевелил и пальцем. — А, да, прошу прощения, — неловко улыбается, спешно поднимаясь с места. Натянув пальто, Кэйа выходит вслед за Альбедо в мерзкую улицу.

***

— Как ты относишься к смерти? Честно, с каждым разом эта идея становится все более жуткой. Кэйа уже даже не удивлен такому вопросу. Потому что ничто уже не может обескуражить его больше, чем подробная пятнадцатиминутная лекция о человеческой анатомии, рассказанная ему ранее. — Ну, как... к концу жизни, — кивает неуверенно, пожав плечами. Честно, его эти вопросы очень сильно напрягали, потому что после каждого ответа следовал долгий лазурный взгляд, в котором плескались любопытство и неверие. — Есть какие-то другие значения? — Конечно, есть, — и Альберих послушно замолкает, принимаясь слушать очередной развернутый ответ. — Смерть, на самом деле, намного многогранней, чем способен понять человеческий мозг. Смерть — это не конец жизни, это начало новой ее фазы. Переход от одного цикла к другому. — И как же эта фаза называется? — вставлять свои слова почему-то неуютно, но Кэйа просто не может молчать. Он, в какой-то степени, боится. — У нее нет точного названия, — стреляет в голову точным выстрелом лазури. Прямое попадание. — Потому что никто об этом не задумывался. До меня. — Так ты первооткрыватель? — Я исследователь прекрасного. — Но в чем связь между красотой и смертью? — О, они неразрывно связаны, — поднимает голову наверх. — Нет ничего прекрасней последних мгновений увядающей жизни. Кэйа невольно вспоминает отрывок того стихотворения. Так вот кому нравится такая дребедень. — И часто ты видишь эти мгновения? — Довольно таки, — Альберих удивленно изгибает бровь. Альбедо, проигнорировав его взгляд, продолжает. — Мы каждый день видим увядающую жизнь. Просто в разных ее проявлениях. Жизненный цикл насекомых, цветов, осенних листьев... — Людей, — зачем-то вставляет Кэйа, поспешно прикусив себе язык. Альбедо сверлит его долгим взглядом. — Да, и людей, — в итоге он коротко соглашается, улыбнувшись. — И это поистине интересно, разве нет? — Может быть, — уклончиво отвечает Альберих, старательно отводя взгляд. — Как долго нам еще идти? — щелчком пальцев переводит тему, подняв взгляд наверх. Глаза слепит ряд желтых фонарей, освещающий мелкие-мелкие снежинки, которые, кажется, тают во время полета, превращаясь в капли. Кэйа терпеть не может осень. — Мы почти пришли, — ровно отвечает Альбедо. — Нам туда, — указывает рукой вперед, Альберих провожает взглядом его жест. Они выходят на развилку, на которой по двум сторонам тянутся частные дома. Спустя пару минут они подходят к одному из них, и Кэйа более детально осматривается. Дом выглядит настолько просто, что кажется нарисованным. Ровная бежевая ограда, тянущаяся по периметру дома. Ровный газон. Ровный ряд клумб. Все до рези в глазах ровно, и это в равной степени восхищает и напрягает. Неужели Альбедо настолько отбитый перфекционист? Говоря об Альбедо, он открывает калитку и двигается к крыльцу, выудив из кармана ключи. Кэйа запоздало семенит за ним, не переставая смотреть по сторонам. Кажется, даже облака над этим домом неестественно ровные. — Ты собираешься проходить? — Альберих отмирает, переводя взгляд на Альбедо, облокачивающегося на дверной косяк. Руки сложил на груди и брови поднял. Красивый, с трудом признает Кэйа. — Раз уж ты приглашаешь, — делает пародию на реверанс, чем заслуживает закат лазурных глаз. Альбедо пропускает его вперед, Альберих проходит, дверь закрывается. В прихожей светло и аккуратно. Перед глазами маячат чистые геометрические линии, ни одной неубранной вещи. Две пары кед в углу стоят ровно с расчетом до миллиметра. Вешалка в прихожей почти пустая, ее занимают только легкая осенняя куртка и плотная рубашка. От обилия светлых цветов слепнут глаза, и Кэйа думает, что даже в раю было бы темнее. — Проходи, — Альбедо огибает его и, изящно стянув пальто, скользит вперед по коридору. — Первый поворот налево — это кухня, — он повышает голос по мере удаления. — Первый направо — ванная, — Кэйа спешит стянуть свои ботинки и идет вслед за Альбедо. — Расположение остальных комнат, думаю, не понадобится. — А как же спальня? — ехидно тянет Альберих и тут же спешит прикусить себе язык за эту глупую шутку. Альбедо выгибает бровь, глянув на него через плечо. — Я сделаю вид, что не слышал, — он заворачивает налево, и Кэйа снова осматривается. Кухня выглядит еще более светло, чем прихожая, и возникает ощущение, что домой Альберих вернется полностью слепым. — Чай или кофе? — спрашивает Альбедо, отвернувшись к навесным шкафчикам. — А ты не танцуешь? — сегодняшний день Кэйа готов пометить с своем календаре, как день самых тупых подкатов в его жизни. Это станет несмываемым клеймом в его репутации. — Нет, не увлекаюсь, — но Альбедо либо невосприимчив к подобному, либо слишком хорошо отыгрывает непроницаемость. Альберих в любом случае ему благодарен. — Тогда кофе, — коротко бросает он и отворачивается к окну, подперев щеку. Там, за стеклом, темно, зябко и мерзко, и да, Кэйа определил это по сплошному черному квадрату неба. Он просто хорошо чувствует погоду. На кухне какое-то время вьется тишина, но потом она разбавляется шипением чайника, и Альбедо снова поворачивается к Альбериху лицом, опираясь бедром о столешницу. — Как часто ты распиваешь кофе в доме у незнакомых людей? — вдруг спрашивает он, и Кэйа отвечает почти сразу. Он уже приспособился к тому, что вопросы этого парня порой несколько странные. — Не поверишь, но ты первый, — сцепляет руки на столе замком. — А как часто ты приглашаешь в свой дом на кофе незнакомых людей? — он щурится, заглядывая в лазурь чужих глаз. В них что-то блестит. Как капкан. — Я люблю общение, — туманно отзывается Альбедо, скрестив руки на груди. Кэйа не сводит с него глаз. — Многие люди довольно интересные. — То есть, часто, — вздохнув, заключает он. Разговор плохо клеится. Края не сходятся, клей разбавленный, а слова помятые и скомканные. Кэйа не знает, как такие диалоги реанимировать. — И что, я тоже интересный? — поднимает одну бровь. Смотрит пристально и долго. Альебдо спокойно выдерживает его взгляд. — Весьма, — и это не комплимент. Это констатация факта. Альбедо вообще говорит сплошными фактами. Без лишней воды. Засуха, пустыня Сумеру. А Альберих, как назло, погряз в зыбучих песках чужой лазури. Они снова молчат, но чайник разрезает тишину бурлящим щелчком, и Альбедо тянется за кружками к шкафчику. Вся эта тишина неприятно сгущается вокруг них мутным куполом, клубится туманом, слепит глаза (хотя это, по большей части, вина освещения). Кэйа сам не замечает, как перед ним оказывается кружка с дымящимся кофе, а Альбедо садится напротив с такой же кружкой в руках. — Ты какой-то странный, — «Кто бы говорил», думает Альберих. — Ты в порядке? — Альбедо впивается в него лазурными глазами, делая глоток. — Да, вполне, — принимает кружку и, аккуратно подцепив пальцами ручку, тоже отпивает. Горячий кофе едва не обжигает язык, и Кэйа вовремя ставит кружку на стол. — Не хуже, чем в кофейне, хочу сказать. — Спасибо, — Альбедо безмятежно улыбается, переведя взгляд в окно. Его радужка, стеклянный омут, ловит блики всей комнаты, как сумасшедший калейдоскоп. Кэйа на несколько мгновений зависает, делая несколько глотков из кружки. Игнорирует обжигающую терпкость кофе, потому что физические ощущения уходят на второй план. В этой квартире, кажется, невозможно долго концентрироваться на материальном. Здесь все ощущается за гранью реальности, за гранью сознания. Молчание между ними затягивается, как тягучая карамель. Только на вкус не карамель — лакрица. Такая, от которой щеки сводит. Хотя, о вкусах не спорят. Может, Альбедо любит лакрицу? — Природа отвратительна, — внезапно выдает он, состроив скучающее выражение лица. Внезапно, без предпосылок. Будто от размышлений в голове резко перешел на речь. — Да, погода оставляет желать лучшего, — аккуратно отвечает Альберих и подносит кружку к губам. — Нет, я про природу, — и так и застывает, не сделав глоток. Альбедо выглядит совершенно серьезным. Ладно, теперь Кэйа готов поверить, что у него нет чувства юмора. — И отчего же такие мысли, ценитель прекрасного? — в его глазах — усмешка, в глазах напротив — холодное недоумение. Альберих согревается очередным глотком кофе. — Она своевольна и негеометрична, — Альбедо все еще на него не смотрит (специально ли?), продолжая сверлить лазурью окно. — И она слишком неживая. Меня это в какой-то степени раздражает, — его голос остается спокойным и ровным, и даже слово "раздражает" из его уст звучит, как шутка. Но Альбедо обделен чувством юмора. — Ну, природа ведь тоже живая... — Но не как люди, — перебивает порывисто и при этом все равно спокойно. — Люди обладают эмоциями, мимикой. Подвижной и непредсказуемой. В людях есть что-то, чего нет ни в одном другом организме, — Кэйа пристально за ним наблюдает, осушая остатки кофе одним глотком. — Напомни, где у тебя туалет? — с неловкой улыбкой выдает он, чем выбивает Альбедо из размышлений. Он смотрит на него несколько секунд, хлопая глазами. — Первый поворот направо, — рассеяно выдает он, обеими ладонями взявшись за свою кружку. — Прошу прощения, что прерываю, я скоро вернусь, — Кэйа ловко поднимается из-за стола и выходит в коридор. И поворачивает налево. Коридор кажется бесконечным, вытягивается и искажается. Альберих чуть не врезается в стену, но вовремя подставляет руку, создавая опору. Этот дом, как чертово зазеркалье, искажает реальность. Впереди виднеется дверь и Кэйа спешит к ней. Медленно подходит, путаясь в ногах, и хватается за ручку. Открывает. Даже не закрыто. Заглядывает внутрь. Там темно, почти ничего не видно. Но Кэйе удается разглядеть. Всего на секунду. Но это заставляет его улыбнуться. Грудную клетку сковывает ужас. Он захлопывает дверь и спешно возвращается на кухню. — Кажется, ты перепутал направления, — услужливо говорит ему Альбедо, стоя у подоконника. Он медленно потягивает свой кофе, в упор смотря на Кэйю. — Нет, я нашел ту дверь, Альбедо, — на губах улыбка растягивается. Скоро по швам разойдется. — Или мне называть тебя Мел? Тишина с неестественным писком падает с потолка. Альбедо усмехается. — О чем ты? — Какая честь встретить такую знаменитость, — приторно тянет Кэйа, а у самого заплетается язык. Он уже понял, что допустил ошибку. — Твое имя мелькает по телевизору во всех криминальных сводках, — Альбедо застывает. — Серийные убицства. Причина пропажи десяти людей в этом районе, — лазурь рассеяно идет рябью. — Вот как... — Отдел полиции Мондштадта, капитан Кэйа Альберих, — выуживает из кармана пальто удостоверение и щитом выставляет его перед собой. — Может, ты ошибся? — заторможено выдает Альбедо, потупив взгляд в пол. — Может быть. Но как тогда ты объяснишь мне, что в твоей комнате стоит несколько морозильных камер, куча черных мусорных пакетов и гребанный операционный стол? — Я просто хотел разобраться. — В чем? — В том, что внутри, — Альбедо ставит кружку на стол и подходит ближе. Кэйа вздрагивает, но не делает ни шага назад. — Хотел понять, что делает людей такими живыми, — лазурь мутнеет, стекленеет. Или это у Альбериха плывет перед глазами? — Хотел добраться до самой сути. Запечатлеть то короткое мгновение перехода от одной фазы к другой. «Рисование помогает проще понимать. Фиксировать, изучать, разбирать на составные части» «Реальные люди - мой материал» «Смерть — это не конец жизни, это начало новой ее фазы. Переход от одного цикла к другому» Кэйю почти тошнит. — Ты арестован, — выдает он, но чувствует, как голос почти не слушается, а ноги едва не подкашиваются. Альбедо подходит непростительно близко. В его непроницаемых глазах — сочувствие. — Боюсь, не все так просто, — выдает он, касаясь чужого плеча. — Что было в моем кофе? — выдает спокойно, голова становится невыносимо легкой. — Снотворное? — Феназепам, — выдыхает Альбедо. Он сокращает между ними расстояние до нескольких жалких миллиметров. Опаляет холодным дыханием губы, Альберих морщится. — Смертельная дозировка? — голова кружится, легкая-легкая, как гелиевый шарик. Сейчас оторвется. Альбедо немного отстраняется и берет его ладонь с свою, сцепив пальцы. — Совершенно, — ровно говорит он и выходит из кухни в коридор. У Кэйи нет сил сопротивляться, поэтому он плетется следом, с трудом перебирая ногами. — Люди совершенны в своей скоротечности, — дверь, открытая ранее Альберихом, возникаем прямо перед ними. Альбедо берется за ручку, отворяет дверь и ведет Кэйю за собой, в непроглядную темноту. — Ты сумасшедший, — последнее, что получается выдавить из себя прежде, чем тьма занавесом опускается перед глазами. — Ты за это поплат... — Приятно было побеседовать, капитан Кэйа. Сознание мутнеет, и в нос ударяет сладковатый запах гнили. Похоже на лакрицу.