Искупление

Захлёбываясь в собственной крови, он с трудом поднимает голову и видит ослепляющий свет. Ему кажется что это сама смерть пришла за ним. Для всех она, правда, дьявол. Но и он сам — негласный приспешник Сатаны.

Всё тело окутывало настолько нестерпимой болью, что в какие-то моменты она даже не чувствовалась вовсе. Поначалу он даже не кричал, просто стонал от боли и пытался молиться, но когда его за это избили ногами в живот, после чего вампира дважды вырвало, и его за это избили вновь, он прекратил какие-либо попытки издавать звуки. Да и сил тратилось меньше, а они и без того были на исходе. Опустив голову, он затуманенным взглядом видел лишь испачканный его рвотой и кровью песок. Сначала, люди кричали, поддерживая мучителей, кто-то смеялся, но уже через пару дней людское веселье утихло и все проходили мимо, будто его и не было тут вовсе. Некоторые дети смотрели с жалостью и даже пытались накормить тем, что нашли: яблоками, кусочками хлеба и прочей мелочью, но практически сразу их прогоняли озлобленные матери и шпыняли прохожие, объясняя что нечисть жалеть нельзя. Бывало, приходили мальчишки. Посмотреть, поиздеваться. Могли просто подначивать и кидаться колкими словами, и когда не получали в ответ никакой реакции либо уходили, либо начинали причинять физический вред. Их никто не останавливал, но и не поддерживал. Равнодушие. Он видел его в лицах каждого прохожего. Кому-то было всё равно, кто-то был переполнен злобой ко всему, что его окружает. А потом появилась она. Лазарус, сначала и не понял, что она не говорит оскорбления, не издевается, а пытается выяснить как его зовут. Когда женщина достала лезвие и поднесла к его голове, он даже поднял голову, соглашаясь на облегчение страданий. Но вместо чувства режущей боли, вампир увидел клочья своей шевелюры, падающей на землю. Она остригла его отросшие волосы, сбившиеся в колтуны, перепачканные в грешной грязи и крови. С трудом сфокусировав взгляд на женщине, Лазарус мог поклясться что она была похожа на Фемиду. Высокая, статная, протягивающая ему благосклонную руку, сияющую божественным светом. По сей день он не знал что было галлюцинацией истощённого мозга, а что правдой, но образ великодушной богини, надолго осел в памяти вампира. — За что они вас так, брат? — раздался звучный голос женщины, которая присела, поравнявшись с вампиром лицом. — Что? — с трудом прохрипел Лазарус. — За что они вас заковали? — повторила она, убрав тёмный локон волос за ухо. — Они думают что я убил… — разрозясь в хрипящем кашле с кровью, прервался вампир. — Убили? Кого убили? — Мой друг… — продолжил Лазарус. — Ведьмак, — он снова закашлял. — Его убили и... Сказали что я.        — Оклеветали? Точно? — она с прищуром рассматривала его впалые глаза. — Я бы никогда! — переборов себя, Лазарус вскинул голову, воскликнув. — Я не пью... человеческую кровь, — уже тише сказал он. — Мерзавцы… — прошипела женщина. Лазарус хрипло простонал, обессиленно склонив голову. Женщина отвернулась, стуча пальцами по подбородку, в раздумьях. Потом достала из потайного кармана юбки перочинный нож и разрезала свою ладонь. Алая кровь брызнула, попав на лицо вампира и у него загорелись глаза. Женщина с напором прижала кровоточащую ладонь ко рту мужчины, чувствуя с какой силой он впивается в ее руку. Инстинктивно, он даже пытался ухватиться руками за кормилицу, но его запястья сковывали колодки. — Ешьте-ешьте, изголодали так что ребра торчат… — дождавшись пока вампир напьётся, она забрала руку и встала на ноги. — Как ваше имя? — облизывая испачканные губы, спросил Лазарус, понимая, что она собирается уходить. — Оливия, — развернувшись, с улыбкой женщина ушла.

***

Небольшое поместье графини стало для него вторым домом, пристанищем. Чистилищем, если угодно. На бренной земле нашёлся человек, который поверил ему, поверил в него. Он не знал помогала ли она ему безвозмездно или преследовала корыстные цели, но он дышал, он жил, и раны медленно затягивались. Он знал, что останутся шрамы. Знал, что никогда не забудет ни эти дни, ни эту женщину с кудрявыми волосами. Лазарус не знал одного, как благодарить свою Фемиду и чем он заслужил её божественное снисхождение. Тяжёлая высокая дверь тихо открылась, слуга пропустил графиню в тёмную спальню и она задула свечу. Лазарус был ей очарован. Она была спокойной, с мудрым проницательным взглядом, её походка была тихой и плывущей. Его Фемида напоминала ему о сестре, и он томился написать Лиззи весточку, но каждый раз отбрасывал эту мысль прочь. — Как Ваше здоровье? — вампирша присела на край кровати. — Уже гораздо лучше, чем было, благодарю, — Лазарус отвёл взгляд. — Вы так холодны со мной… Могу я узнать, чем заслужила неблагосклонность его Светлости? — мягко проговорила Оливия. — Я бесконечно благодарен за вашу заботу обо мне, — уходя от вопроса, ответил вампир. — Как только я смогу встать на ноги без чужой помощи, я сразу же покину ваш дом, не обременяя ваше общество своим присутствием. — Будет ли для вас оскорблением, если я скажу вам, что не хочу чтобы вы уходили? — раздался тихий голос Оливии. Она случайно коснулась его мизинца своим и по телу женщины пробежалась дрожь. Лазарус перевёл на неё взгляд и вампирша спрятала глаза, чуть отодвигая руку. — Могу я узнать почему вы желаете, чтобы я остался? — он протянул палец, вновь летящим касанием гладя её мизинец и наблюдая за тем, как она глубоко вдохнула и казалось, больше не выдыхала. — Вы интересный собеседник… — настойчиво избегая проницательного взгляда его глубоких карих глаз, ответила она негромким голосом. — И только? — Да, — дрожащим голосом произнесла Оливия. — Вы по этой же причине не смотрите мне в глаза? Вампирша перевела взгляд на него и замерла, рассматривая легкую улыбку на губах мужчины. Чувствуя как он обхватывает своей большой ладонью её элегантный мизинец, она ощущала как каждый орган внутри её тела вздрагивает. Разорвать их прочный зрительный контакт смог только скромный стук в дверь. Оливия выдернула ладонь и подпрыгнула с кровати, поправляя юбку. — Мадам, можно? — раздался скромный женский голос. Но графиня слышала лишь тихий смешок мужчины, лежащего на кровати у неё за спиной. Вампирша чувствовала его прожигающий взгляд и не могла усмирить рой мыслей в своей голове. — Да, конечно, Жанна, войди, — раздался твёрдый уверенный голос Оливии. Совсем не такой, каким она говорила раньше. Приоткрыв дверь, в комнату вошла хрупкая девушка. Повернувшись в сторону Лазаруса, она сделала поклон, склонив голову. — Ваша Светлость, — потом повторила такой же в сторону Оливии. — Ванна готова, мадам. — Замечательно. Я сейчас приду, — с улыбкой ответила вампирша. — Прошу, подготовь все для перевязки его Светлости, — девушка поклонилась и убежала. Оливия подошла к двери, собираясь уходить, но услышала голос Лазаруса. — Если вам угодно знать, ваша Сиятельство, я не люблю людей, которые обманывают самих себя, — с улыбкой проговорил он, видя как напряглась спина женщины. Постояв еще несколько секунд, смакуя слова мужчины, Оливия наконец ушла, закрыв за собой дверь.

***

       Поздняя летняя листва резво шумела под ласками ветра. Оливии, спустя множество попыток, наконец удалось уговорить Лазаруса выйти на променад. Он долго сопротивлялся, не желая видеть белый свет. Первое время, вампир даже заставлял служанок завешивать окна толстыми шторами, но сейчас вполне спокойно шёл рядом, всё ещё слегка прихрамывая. Уже не приходилось щуриться, так как солнечный свет вечером был более щадящим чем днём. Смириться с солнечным светом и заново привыкнуть к нему было сложно. Неделя нахождения под палящим августовским солнцем без капли жидкости привело к иссушению всех слизистых, в том числе и глаз. Большую часть времени Лазарус спал. Это прекращало и боль, и восстановление, казалось, шло быстрее. По-хорошему, для качественной регенерации ему нужно было бы проводить медитации или вовсе впасть в спячку, но для первого у него не было сил, — вампир недавно встал на ноги и пока всё еще плохо держался, — а для второго не было гроба. Он, как и многие вещи, остались во Франции, в поместье. Лазарус всегда путешествовал налегке, а уж таскать с собой гроб было бы просто глупо. Вампир всегда стабильно питался и проблем с регенерацией не возникало, да и особо сильных повреждений он давным-давно не получал. Но как оказалось, иногда стоит быть параноиком и готовиться к худшему. — Я рада, что вы идёте на поправку, — с лёгкой улыбкой, женщина мягко начала диалог. — Без желания вас оскорбить, прошу не поднимать речь о моём состоянии вне лечебной обстановки и, уж тем более, в таком траурном тоне. — Как пожелаете. Просто беспокоюсь о том, кого приняла под своё крыло, — кротко улыбнулась Оливия. — Вы делаете это потому, что так положено или потому, что этого требует ваше сердце? — Лазарус окинул взглядом собеседницу. Она, открыв веер, стала обмахивать лицо, выражая смущение. Вампир хмыкнул. — Не нужно этих формальностей. Вы ведёте себя утончённо и сдержанно, как истинная графиня… Оливия с прищуром посмотрела на него, несколько негодуя. Ещё никто никогда не делал подобного рода комментарии её поведению. — Но? — спросила вампирша, слегка ускоряя шаг, будто интуитивно пытаясь сбежать от разговора и её каблучки чуть громче стали ударяться о землю. Лазарус же шёл прежним темпом, но вовсе не потому, что хромал. Его лицо продолжало изучать ледяное спокойствие, даже лёгкая улыбка красовалась на его губах. С одной стороны это раздражало Оливию. Этот вечно неприступный, равнодушный к окружающему миру, сдержанный, нечитаемый, хладнокровный вампир. Он никогда не возмущался, не жаловался, не капризничал, не отвечал на вопросы о себе. Это бесило вампиршу настолько, насколько её вообще возможно было вывести из себя. Но чем больше времени они проводили вместе, тем сильнее она замечала, что он очень чуткий, добрый, справедливый, любит колкие шутки, которые то и дело проскальзывали в его речи, и совсем не такой уж и скромный как мог показаться, хотя благородия у него было не отнять. — Но я вижу что вы совсем не такая. Вы показали это ещё в первую нашу встречу, так какой смысл скрывать сейчас? Строить из себя податливую и услужливую женщину? Признайтесь, вам совсем это не нравится. — Вы меня раскусили, верно, — вампирша остановилась и чуть вздёрнув нос, повернулась к Лазарусу лицом. — Обычно я себя так не веду. — Вы боитесь меня? — понизив тон голоса, спросил мужчина. — Боюсь? — Оливия элегантно рассмеялась, поджав губы. — Вы смешон. — Думаете я не вижу, что вы пытаетесь играть мной? — приподнял бровь вампир, замечая как женщина набрала воздуха в лёгкие и задержала дыхание, пытаясь уловить что-то в его глазах, изучая беглым взглядом. — Пытаюсь? — слегка шокировано переспросила она. — То есть, вы признаёте? — Лазарус хитро улыбнулся и Оливия повторила его ухмылку. — Может быть. Но раз уж вы пришли к такому выводу, вероятно вы размышляли над тем, зачем мне это? — Мне нравится то, как вы умеете читать людей. Мы в этом похожи, — Лазарус качнул головой. — Отвечайте на вопрос, — твёрдо сказала Оливия, чуть приподнявшись на носках, в интуитивной попытке стать выше. — Вы лишь очередной раз подтверждаете мою догадку. Зачем вам это? — он дублирует вопрос. — Вы любите власть, — но почти сразу мужчина отвечает сам себе. — Вам нравится чувствовать превосходство над остальными. Вам доставляет удовольствие контроль над кем-либо. Оливия поджала губы, но не отошла, когда вампир сделал шаг ближе. Ещё никто не позволял себе высказывать ей в лицо всё что думает, но он… Не думал заканчивать, не чувствуя ни капли сомнения или смущения. — А сейчас вы столкнулись с тем, кто не поддаётся вашей игре и власти. Вам становится лишь интереснее, но при этом вы теряете самоконтроль. Лазарус чуть наклонился в её сторону и Оливия как никогда не почувствовала, что её влияние ослабело. А может, оно и никогда не имело силы. Ей стало несколько жутко от того, насколько чётко этот вампир смог прочитать её. — Что вы себе позволяете? — не придумав ничего лучше, шепнула женщина, сделав шаг назад. — А вы? — ухмыльнулся он. — Вы считали меня крупной рыбой, но не рассчитали, что добыча может оказаться охотником. — И зачем вам это всё? — она пробежала взглядом по его лицу, пытаясь считать, но Лазарус так умело скрывал свои эмоции, что Оливия будто билась головой об стену. — Зачем вам я? — внезапно задрожавшим голосом спросила вампирша. — Затем же, зачем и я вам, — он сделал паузу, рассматривая женщину и у Оливии возникло приятно-давящее чувство будто он поедает её, кусая в шею и она медленно оседает на колени. — Вы интересны мне, — наконец отвечает Лазарус, чётко следя за каждым движением мышц на лице вампирши. — Интересна? По-вашему, вы тоже интересны мне? — она истерично хихикнула, стараясь скрыть напряжение, но лишь сильнее его показывала. — Верно, — прикрыв глаза, он кивнул, по-издевательски улыбаясь. Оливия хотела ответить что-то колкое, заткнуть его поток лисьей речи, который заставлял воспламеняться, приятно тянущее живот, чувство. Но ей удавалось лишь смотреть ему в глаза, чувствуя его задорный взгляд. Он смаковал все происходящее и совсем не пытался скрыть то, насколько ему это нравится. Оливия не нашла ничего лучше, чем развернутся на каблуке и продолжить движение в глубину сада. — Так и уйдёте? — сложив руки за спиной, Лазарус окликнул её. Вампирша замерла на месте, будто её окатили холодной водой, но на самом деле её настигла настолько горячая волна, что она обжигала, оставляя шрамы. Повисла тишина. Оливия отрывисто дышала, не решаясь повернуть голову, а Лазарус сверлил взглядом её спину. Рассматривая её шею и спускаясь вниз по ткани платья, очерчивая выпирающие от напряжения лопатки, узкая талия, ужатая корсетом. Стоило спуститься ниже и его разум заполонили картины, о которых ему было запрещено даже мечтать, не то, что говорить о них, не то, что воспроизводить в жизнь… Лазарус закрыл глаза, сжимая веки и прикусив губу, ухмыльнулся. В этот момент, графиня подняла голову и чуть повернув её, на периферии осмотрела собеседника. — А вы хотите чтобы я осталась? — выдохнув произнесла она. Стоило ей моргнуть, как на месте вампира осталась лишь кружащая пыль. Повернув голову, она обнаружила его перед собой, всего в паре сантиметров от себя. — Да, — Лазарус бегал взглядом от её глаз до её губ. И она, безусловно, видела это всё. — Теперь… — рвано выдохнула Оливия. — Теперь я в вашей игре? — задавая риторический вопрос, она отвела взгляд, чувствуя его горячее дыхание. — Если будет угодно. Я хочу чтобы вы остались, — Лазарус окинул взглядом собеседницу с ног до головы. Он не коснулся её ещё ни разу, но Оливии казалось что на её теле не было места, на котором бы не остался след его пальцев. Стараясь отвлечь взгляд от часто вздымающейся пышной женской груди, он заострил внимание на мушке под нижней губой справа. Хоть Лазарус и терпеть их не мог, сейчас мушка говорила сама за свою хозяйку. Оливия раскрыла веер, слегка начав обмахивать их свою грудь, но вампир молниеносно перехватил её руку, сжимая запястье, и впился в её пухлые алые губы. Внезапно, в голове стала очерчиваться мысль о том, как давно ему этого хотелось. Напряжённая ранее рука вампирши расслабилась и хватка Лазаруса ослабла. Он переместил ладонь на талию женщины и та податливо подалась в его сторону, после чего пальцы мужчины сжались на ткани её платья. Оливия положила руку на шею герцога, и он настойчиво углубил поцелуй, растворяясь в желанном чувстве и горьковатой сладости её губ.

***

Её постель стала для него концом. Концом всего. Чистилище превратилось в ад, Олимп в Аид и света больше не осталось. Остались только чувства, окутавшие с ног до головы, обвивавшие вокруг него свои руки и тянувшие его всё глубже на дно. Он даже не пытался бороться за воздух, он податливо тонул и не был в силах вынырнуть. Лазарус был Люцифером, падшим ангелом, который оступился, зашёл за край и упал, сжигая свои крылья в пламени этой страсти, что охватила его. Он упал, лишился крыльев и утянул за собой её. Фемида спала у него на груди, прижимаясь к нему обнажённым невинным телом, и тихо спала. Её кудри вились небольшими волнами, словно спокойное море, и лицо было спокойным, нежным. Морщинка на её смуглом лбу расслабилась, а губы были слегка распахнуты. Лазарус смотрел на неё и не знал, как ему быть дальше. Он не мог просто уйти, просто сделать вид, что ничего не было, даже если они договорятся всё забыть. Он лишил её невинности. Он лишил её невинности. Лазарус не мог думать больше ни о чём другом и до рассвета смотрел в стену, сжираемый своими демонами, мысленно проклинал себя и корил. И дальше жизнь взяла такой крутой поворот, который даже в кошмарных сновидениях он не мог себе представить. Всё закрутилось само собой, "инстинкты" взяли верх над вампиром. Он, казалось, делал всё по наитию и в своём роде привычке. Лазарус держал лицо, когда просил её руки у графа Джузеппе Бьянки, краем глаза смотря за тем, как она ровно держала спину, сжимала губы и кивала на каждое слово. Он никогда не сможет забыть, как Оливия клялась отцу Богом, что невинна и они женятся по любви, а после того, как они сели обратно в карету, рыдала и тряслась, как лань увидевшая янтарные глаза хищника в густых кустах. Он не смог забыть и горького привкуса вины на кончике языка или ощущения засевшего глубоко в глотке, что всё в этой истории было неправильно, карикатурно и чуть-ли не проклято. Лазарус полюбил Оливию так сильно, что его сердце больше ему не принадлежало. Оно навсегда осталось в её руках и до конца своей жизни он не нашёл спасения от этого, несмотря на все те прочие события, что сопровождали ленту его судьбы позже. Анна-Мария была их первенцем, плодом всеобъемлющего чувства любви, которое нельзя было не преумножить. Врываясь в спальню за несколько минут до её рождения, несмотря на все укоры и неодобрительные возгласы, будучи первым кто взял её на руки, Лазарус не мог и представить, что когда-то вот так снова будет держать дочь на руках, испачканных ее кровью. Его первый и последний раз вместе с ней были до смешного похожи, словно замыкался логический круг, цикл завершался и его жизнь снова становилась бесцельной и пустой. Лазарус и Оливия были счастливы девяносто один год, из которых пять провели разделяя свою любовь с дочерью. Анна-Мария погибла в конце тысячи семьсот восемьдесят седьмого года, убитая охотниками во время беспечной прогулки в лесу и ребяческой охоты. Почти сразу убитые горем супруги покинули своё небольшое поместье и уехали в родной город Лазаруса — Лион. Они были не в силах терпеть свое горе наедине друг с другом, но у судьбы снова были свои планы на эту семью. Очень скоро начинается революция, родовое поместье Вексенских сжигают восставшие жители Лиона, как и множество других знатных домов. Семья Лазаруса оказывается разбросана по Европе, и он с Оливией бежит обратно в Италию, ища пристанища у тестя. По дороге Оливия теряет ребёнка. Сеньор Бьянки действительно оказывает им помощь, но почувствовав шаткую опору под ногами, Лазарус обманывает себя самоуверенностью и покидает дом тестя вместе с женой. Они возвращаются в поместье и вместе с ними возвращается и горе, от которого супруги так отчаянно пытались сбежать. Жизнь давит на Лазаруса со всех сторон. Революция разрушила его дом, его любимые лошади были убиты, друзья казнены. Он не знал где теперь были его сестра и брат, отец и мать. Он нёс убытки, снова потерял ребёнка и вернулся в ненавистное место. Всё превратилось в кавардак и Лазарус уже не отрицал того, что терял рассудок. Жизнь стала хаосом, а место, что казалось раем, превратилось в пучину, которая высосала из семьи последние силы и любовь. Лазарус прогнал Оливию горячей рукой в ссоре, виня её во всех смертных грехах и больше не имел сил видеть её рядом с собой и называть своей женой. Ещё утром они занимались любовью, но стоило солнцу зайти за горизонт и тьма снова въелась в душу, как голодная злая собака, пронзая клыками духовную плоть. Оливия ушла ничего не сказав, больше не споря и не прося о чём-либо. По слухам среди слуг, Лазарус узнает, что её видели в Париже, а за несколько дней до того, как он распустит всех, отдав последние деньги, конюх принесёт ему письмо, которое нашёл у ворот. В письме было анонимное сообщение, состоявшее всего из нескольких слов: «Никогда не возвращайтесь во Францию. Ваша жена мертва и вы следующий, если будете таким же глупцом» и вырезки из газеты, где были доказательства того, что герцогиня Бьянки-Вексенская была казнена путём отсечения головы на гильотине как и ряд прочих аристократов, среди которых было и немало вампиров. Лазарус будет висеть в петле до посинения, оставшись в пустом доме, который теперь казался ему огромным, и воспалённым глазами смотреть на знакомые ненавистные стены. Он будет чувствовать как хрустит шея, как воздух рвётся в лёгкие и как трескается верёвка. Ещё сутки герцог пролежит в луже из рвоты и мочи, а после заколотит все окна, запрёт дверь мебелью и закроется в спальне, истощённый, полуживой и бредящий призраками прошлого. Он провёл так пять лет, находясь в состоянии, что было ближе к смерти, чем к жизни. В девяносто четвёртом году Лазаруса найдёт и не без труда заберёт сестра Элизабет. Он научится заново ходить и спать, есть по режиму, и снова полюбит читать. Брат и сестра скитались по стране пока революция не утихла, после чего они осели на юге Франции и постепенно стали восстанавливаться в обществе. Лазарусу казалось, что он искупил грех, совершённый им с Оливией и жизнь налаживалась. Он её не забудет и ещё долго будет просыпаться в холодном поту, бредить её образами в лихорадке и держать поблизости её портрет и носовой платок с вышитыми подсолнухами. Почти сто сорок лет спустя он встретит её снова. Он будет другим, а она будет прежней. Только тогда его Фемида покажется ему Афродитой. Но это будет другой грех и другой путь искупления.