я заставлю твое сердце вновь биться

дазай сидит в тени под широко раскинувшимися ветками дуба, опираясь спиной на каменную плиту «N. CHUYA» гласит надпись на надгробье. губы осаму растянуты в измученной улыбке, казалось он вот-вот сорвется и заплачет, но этого так и не происходило. легкий ветер треплет каштановые волосы, дазаю кажется, что, чуя перебирает его волосы своими тоненькими пальчиками. осаму достает из кармана пачку сигарет, и достает две: одну зажимает своими губами, а вторую поджигает и кладет на могилу. следом дазай поджигает и свою сигарету и затягивает дым в легкие, грудь начинает болеть, но дазай продолжает вдыхать пока не начинает кашлять, а глаза не начинают слезиться, он начинает всхлипывать, а вскоре и заревел в голос, это всего лишь дым попал в глаза, он ведь не может плакать… оказывается может. в его голове проносятся события последнего месяца. он бьет себя по голове кулаком, как будто это поможет ему, поможет забыть то как….

***

чуя, пытаясь сдерживать слезы от боли, оглаживал его щеку переломанной в нескольких местах руке, которую дазай ловит в свою, целуя избитые костяшки. весь чуя сейчас такой нежный и хрупкий — действительно, с переломанными костями, сложно выглядеть сильны — дазай кричит ацуши, чтобы тот бежал за ёсано, хоть и понимает, что его рыжему чуду уже вряд ли что-то сможет помочь, но вот всем остальным на поле боя еще можно помочь, как минимум федору, о да, дазай будет долго и с диким наслаждением выпытывать всю информацию и этой крысы. веки чуи наливаются свинцом, он из последних сил держит их открытыми. он сплевывает кровь, смешенную со слюной, он пытается пошевелить ногой, но он уже давно не чувствует ничего ниже груди, про себя отмечая, что тот удар по позвоночнику не прошел бесследно, и тот был сломан. чуя давит самую искреннюю улыбку, которую только может, хотя жар окутывает лицо и руки — те части тела которые он еще может ощущать— ему на момент думается, что регенерация арахабаки даже с такими обширными повреждениями смоет ему помочь, но уже вскоре понимает, что это его сердце перестает биться и тело начинает остывать, поэтому нужно поскорее сказать то что он запланировал. — дазай… — пытается сказать, как можно громче чуя, хотя выходит плохо, осаму просто не слышит, он настолько погрузился в свою панику, зовя накахару и прося не засыпать, подождать еще хоть чуть-чуть пока ацуши доставит сюда ёсано и ее способность исцелит всех — осаму! — из последних сил кричит чуя, и дазай вздрагивает, переводя взгляд на уже испускающего дух чую, — слушай меня сюда, скумбрия ты безмозглая, не знаю, как скоро я окончательно отброшу коньки, но мальчик-тигр явно не успеет. я просто ненавижу тебя, блядская мумия, но больше чем ненавижу я тебя люблю. — дазай уже открывает рот, но чуя опять собирает в себе силы и громко выдает —заткнись и слушай! незадолго до твоего ухода из мафии я собирался признаться тебе, но смерть оды и… и — чуя набирает в грудь побольше воздуха как будто больше не сможет дышать — впрочем это не далеко от правды — грудь издает свистящий звук и легкие разлепляются с трудом, наверняка в них уже полно жидкости и держатся они только на честном слове и желании чуи договорить все, что он запланировал. — ты стал таким счастливым после ухода из мафии, это ведь больше не просто обещание для одасаку, не пытайся мне возразить даже, ты изменился дазай, но не вздумай возвращаться в мафию, мафия больше не для тебя, осаму. я… я люблю тебя, таким даже больше… последнее предложение чуя сказал очень тихо, на последнем издыхании, глаза закрываются на последних словах, а рука полностью обмякает. его сердце больше не бьется. осаму припадает губами к лбу чуи, из его глаз катятся слезы, и он больше не может сдерживать крик, дазай прижимает мертвое тело к себе, как будто пытается передать свое тепло ему, свои жизненные силы, словно это поможет ему оживить накахару, но чуда не происходит. федор на фоне харкается кровью, но кривит губы в ухмылке, ему доставляет огромное удовольствие видеть осаму таким разбитым и сломленным, особенно что он такой из-за него. дазай бы встал и отрезал бы ему губы, чтобы не смог больше кривить их в такой издевательской ухмылке, но отпустить чую сейчас для него смерти подобно. если бы он был чуть быстрее, если бы продумал все наперед, не подставил бы рыжика под удар. он хотел признаться ему после победы над смертью небожителей и федором в частности, не хотел подставить его под удар, чтобы все прознав про его чувства достоевский не смог манипулировать им, а по итогу не смог сказать ему эти простые слова даже, пока чуя умирал. дазай как в бреду начинает шептать «я люблю тебя!.. я люблю тебя!.. я люблю тебя!..» попутно целуя окровавленные, уже холодеющие губы. привкус крови на языке его мало смущает, и статус некрофила в общем-то тоже. он ненавидит себя за то, что не успел, сколько раз в жизни он не успевал? много, но за это опоздание он ненавидит себя больше всего. дазай пытается нацеловаться за все то время, пока он молчал, жаль, что, чуя уже не ответит… больше никогда не ответит…

***

дазай плакал на похоронах, небо плакало вместе с ним. огромные, холодные капли скатываются по зонтикам, машинам и прозрачной крышке гроба, омывают его лицо, смывая горячие соленые капли, остужая горящии щеки, и уже начинающие болеть от напряжения веки. мысли спутаны, мозг просто не может ни за что зацепиться, все силы уходят на отрицание произошедшего, на отрицание того, кто лежит в гробу, по которому текут холодные капли декабрьского дождя, замыливая образ лежащего. дазая шатает, он еле держится чтобы не упасть к гробу и не закричать в голос прямо на глазах огая — мори лично присутствует на этих похоронах— потеря одного из исполнителей больно ударила по структуре мафии, но нет никого незаменимого, тем более в порту. осаму тошнит, хоть он и не помнит, когда ел в последний раз: желудчный сок грозится покинуть свое законное место и, обжигая глотку, отдавая горечью, оказаться на траве. он всё же не сдерживается, когда гроб опускают на дно выкопанной ямы и он бросается к гробу, обезумевший от горя, он хотел, чтобы их похоронили вместе, осаму уже было плевать на болезненность такой кончины, он лишь хотел закончить этот порочный круг смертей своих друзей. от ямы его оттягивали втроем: ацуши, куникида и тачихара — откуда в теле этого человека, который не ел уже больше недели, столько силы, что понадобилось трое не самых слабых парней, чтобы сдержать его, позволяя окончательно закрыть гроб и начать его закапывать. когда все ушли держать себя в руках стало слишком тяжело, он просто упал рядом с свежей насыпью земли, прикрывая глаза, слез больше не было, была только боль, камнем тянущая сердце, заставляя его разрываться на тысячи мелких осколков…

***

осаму сдавленно хрипит, горло больше не способновыдавать членораздельную речь, глаза не могут выдавить и слезинки. наверно он выплакал весь свой лимит, копившийся всю жизнь, ещё на похоронах, когда скрываеме дождем слезы непереставая текли по его щекам, пока все не ушли с могилы, оставив его в одиночестве, размышлять о своей ничтожности. он сжимает волосы, бьет себя по голове, больно, очень больно, но сердцу больнее, оно рвется в груди, скулит подбитой сукой, которую пнули в подворотне. дазай жмурится, когда чувствует, что его тянут за ухо, это заставляет его вынырнуть из своих размышлений. он хмурится мотая головой по сторонам, а потом замирает, не в силах что-либо сказать. рядом с ним силит чуя, как в тот день, месяц назад, только бледнее и как будто светится изнутри. «галлюцинация» — первая мысль пришедшая в голову осаму, второй была — «чья-то способность» — я и не знал, что ты такой хлюпик, дазай осаму! он хлопает глазами, не веря им, тянется рукой к видению, но она проходит сквозь, и осаму сжимает растеряно кулак, притягивая его к своей груди. сердце отзывается тупой болью в груди, первая часть сознания просто кричит о том, что это всё обман и ловушка, нужно бежать и как можно скорее, но почему-то дазай не может заставить себя сдвинуться с места, вторая часть сознания кричит о подлинности видения. колебания прекращаются, когда его губ касаются губы привидения, такие же холодные и пропитанные кровью, как в тот злополучный последний раз. — я-то думал ты будешь танцевать на моей могиле, идиот— наконец-то оторвавшись от столь желанных губ, с напускной злостью выдаёт видение чуя, и осаму расплывается в глупой улыбке, а недавняя мысль о неспособности больше плакать разбивается, как горячие капли, пролетая сквозь полупрозрачные руки, разбиваются об брюки осаму. — ты совсем охренел! — чуя очень злится из-за такого поведения и очередной удар обжег, на этот раз, щеку осаму — расклеился, всего за месяц моего отсутствия накахара поднимается и запрыгивает на надгробье, начиная ходить по нему очень маленькими шагами, показывая всё свое недовольство. — вообще-то я пришел по делу, сказать, что ты полнейшее дерьмо, осаму, я даже не думал, что ты так расклеишься, вообще я ни капли не жалею об отданной жизни, и ты не жалей, тогда я наконец-то смогу успокоиться и уснуть, а не шляться по этому грешному миру он спрыгивает с плиты и наклоняется к осаму, запечатлевая на его лбу последний поцелуй, прежде чем раствориться в пустоте. сердце снова щемит ужасной тупой болью, особенно от осознания своего безумия, от него истерический смех сам вырывается из горла. осаму тянется за таблетками, но он вовремя себя отдергивает, бьет себя по щеке, чтобы окончательно придти в сознание и собраться с мыслями. нужно быть полностью с трезвым рассудком, чтобы страница могла сработать, он обязательно перепишет всю эту историю, заставит этот блядский мир работать как надо…