Что им предстоит

Они рано поняли, как отличаются друг от друга. Этому удивлялась мама, это нет-нет, да подчеркивал отец, когда смотрел на них после долгой разлуки. Ты, говорил, вырос, Элрос, а ты, Элронд, опять витаешь в облаках и забыл подрасти? Облака – это было больше про Элроса, если уж честно, только отец его таким не знал. Не видел, как Элрос может лечь на краю причала, свесить голову и смотреть на воду, как клюет носом над завтраком или представляет душистый кусок хлеба птицей и водит рукой над столом, как чертит ночью узоры на стене, не закрывая глаз. Но отец бывал дома так редко, что рядом с ним, в долгожданные его приезды, Элрос не замирал ни на секунду. Они, и правда, во многом отличались друг от друга. Элрос поздно засыпал и не любил утра, Элронд же начинал зевать еще за ужином, зато все сумеречные рассветы были его. Это он собирал мокрые от росы цветы, нарушая мамин запрет уходить далеко одному (у нее какое-то недалекое было «далеко», кто же виноват!), ставил тарелки для завтрака, и ходил босиком, потому что некому было заставить его обуться. Элрос был нетерпелив, но отчего-то учился всему быстрее. Элронду давалось чистописание, Элросу – арифметика, и они, конечно, быстро научились заканчивать задания друг за друга, и если мама ловила их за этим, то Элрос терялся меньше, чем Элронд, и мог сказать: «Да это я только тут хвостик тройке подрисовал, а ты что подумала?» Элрос любил кислое и горькое, собак, страшные истории, брызгаться в лужах, вязать с отцом узлы. Элронд любил сладкое, лошадей, веселые озорные песни, ходить босиком, висеть на корабельном штурвале. Но не любил ни качку, ни шум палубы, охваченной суетой. Элрос не любил безделье, когда над ним смеются, нотации. В Амон Эреб было предостаточно того, что они могли бы полюбить, и того, что могли возненавидеть: все холодные рассветы, когда влаги столько, что в воздухе можно умываться; все простые, нехитрые сладости, которые добывал для них Маглор даже в зимнюю пору, когда к еде относились еще внимательнее, чем обычно; все щенячьи писки на псарне, все льдистые весенние лужи, все нотации Маглора, неизменно поэтичные и оттого нестрашные. Это было, можно сказать, беспроигрышное дело: им предстояло и полюбить эту крепость, и проникнуться ненавистью к ней, и не было ни единого шанса избежать этого. Не стало, как только позади остались тяжелые кованые ворота и Маглор изрек загадочное «ну вот», которое никто из них тогда не услышал и не понял. Ну вот, говорил он. Дело сделано. Ну вот.

***

Он потом совсем не мог вспомнить дорогу. Будто моргнул еще тогда, в кислой от крови комнате, и не поднимал век, пока не воздвиглись перед ним высоченные каменные стены. Плющ и вьюнок в трещинах, каменная кладка прямо поверх скальной породы. Слоеный пирог. Серое, буро-красное, меловое, одно на другом. Под стенами цвел шиповник. Это, казалось, сон. Подходили разве эти крошечные цветы к мокрому серому камню? Дождь прошел, и туман только больше напоминал о сне. Может, он и впрямь все проспал. «А может, – предположил потом Элрос, – они нас нарочно опоили, чтобы мы не мешали». Но если дорогу украл сон, то сколько же он спал? А когда все снова возникло – стены, шиповник, хруст камешков под копытами изнуренных коней, роняющих пену с запыленных мясистых губ, – тогда-то Элрос закричал. И забился, и спутанные его волосы хлестнули Элронда по лицу, и еще раз, и только тогда Элронд понял, как они едут: вот конь прижал уши, вот чьи-то руки на поводьях, пыльные рукава с когда-то пестрой вышивкой, чье-то тепло за спиной. Их везли на одной лошади, посадив впереди себя, но кто был этот «себя», Элронд не помнил, а рук не узнавал. Элрос кричал и кричал, и кто-то сказал: – Тихо, тихо, что ты. Поводья упали. Одна рука обхватила Элронда поперек груди, мягко прижала, вторая пыталась утихомирить Элроса, а он стучал ногами по шее коня, махал руками и бился, бился, бился. Он знал, что Элрос хочет сказать: «пусти». Пусти немедленно. Уйди. Брось. Хватит. Он мог бы перевести, но тогда не пришло в голову предложить, да и кому, кто это вообще… Кто из этих? – Дитя. Не нужно так… Ох. Я же ведь тебя уроню. Нельо… Маэдрос. Ты не мог бы… – Не мог бы, – донеслось сбоку, и огромный пегой конь прошагал вперед. Всадник тоже был огромный. Заслонил собой весь свет, и каменную громаду, и цветы, и небо. Внимательные светлые глаза скользнули по нему, Элронду, сверху вниз. – Ну да, лучше будет, если я уроню ребенка… – Лучше было бы не брать их с собой. – Перестань. Элрос в самом деле почти вывернулся и повис вниз головой, захлебнувшись криком. Большая крепкая рука сгребла его за шиворот и почти швырнула обратно в седло. – Следи за своим братом, – он не сразу понял, что это ему, а когда понял, большой всадник уже отвернулся. Почему он вообще его послушался тогда? Руки будто сами обхватили Элроса и стиснули. – Не падай с коня без меня, – шепнул. – Пожалуйста. Я не могу так, мне страшно падать.

***

– Да отпусти меня! – Не отпущу. – Маэдрос! Маэдрос даже бровью не повел. Ему не составляло труда удерживать Элроса в седле, даже больше – поперек седла, используя всего одну руку. Единственную из доступных. Тьфу ты. Элронд отвел взгляд, как если бы его мысли могли услышать. Ему повезло – ему хотя бы позволили ехать самостоятельно. В награду за покаянное выражение лица, не иначе. Маглор, правда, едва ли поверил. – Изволь прекратить пинать коня. – Я не коня пинаю, а тебя! – А попадаешь по коню, – преспокойно заметил Маглор. Он ехал позади и то и дело наклонялся, чтобы сорвать ветку папоротника или какой цветок. Совал их за пояс и напоминал уже озорную лесную деву, нашпигованный зеленью по самое некуда. – И с такой-то меткостью ты собирался отправляться в разведку, Элероссе? Не отличить коня от… – Я все отличаю! – возмутился Элрос. – Да? А выходит, что издеваешься над благородным животным, что верно служит нам долгие годы. – Иногда у Маглора становился вот такой вот елейный голос. Он сам знал, что говорит ерунду, и наслаждался этим. – Лошадь подставляет тебе свою спину, а ты шлепаешь ее по ушам грязными сапогами, не трудясь сосредоточиться все-таки и попасть по тому, кого выбрал для своего гнева. Элрос, Элрос, я и не думал… Элронд не сдержался – засмеялся и тут же наклонился к своему коню, делая вид, что вовсе даже ничего смешного не произошло. Взгляд Маглора защекотал затылок. – Да дай ты мне уже сесть нормально! – Полдня вас искали. Не заслужил. – Кто просил искать! – Маэдрос, я вижу, что это дитя сегодня невыносимо, но постарайся, пожалуйста, не уронить его в лужу. – Когда я ронял детей, по-твоему? Элрос простонал и перестал драться. Обмяк в седле, свесив руки. Поймал ладонью цветок, сорвал. Крепость проглядывала впереди – зубцы промеж деревьев.

***

Они долго ничего не ели. Их привели в комнату, и там уже ждала еда, и Элрос сказал: – Мы не будем. Весь красный и встрепанный, он смотрел на незнакомую женщину, которой их отдали, как отдают брошенных котят: вот, возьми, позаботься, укрой шалью и положи к огню, пусть греются. Сильные руки сняли Элронда с коня, придержали за плечи, опустив на землю, и подтолкнули к пыльной юбке цвета спелой листвы. Элроса поставили рядом. Никто из них ничего не понимал, кроме главного: если бы они все-таки рискнули вырваться, если бы упали с лошади, если бы побежали, у них бы еще оставался шанс, а теперь – теперь все кончено. Элрос закаменел и смотрел только перед собой. Элронд смотрел на Элроса. Все вокруг звенело и ныло, качалось, не существовало вовсе. – Нужно поесть, – сказала женщина. На тарелках был картофель, сыр и что-то еще коричневое и политое сверху. – Вы устали с дороги, дети, вас велено накормить. – Мы не дети. Ей не было до них дела. Отличить очень просто: обычно, если кому-то есть дело, он сердится, если ты не ешь. Они говорят все эти вещи: не поешь – не будет сил, ешь, тебе нужно расти, да сколько можно капризов, в конце-то концов, я сейчас выгоню тебя из-за стола до завтра. Вопрос принятия пищи взрослых отчего-то всегда волновал, будто иначе солнце не встало бы, узрев, что каша Элронда – или Элроса – не тронута. И только если бы кому-то не было ни какого дела, он пропустил бы полные тарелки. Женщина поглядела на них, поджала губы и сказала: – Как знаете. И вышла, закрыв дверь. Элрос сел на пол возле кровати и проплакал, кажется, несколько часов, но Элронд никогда не умел точно определять время. Может, это были минуты, а не часы, но сам он успел заскучать. Прошелся руками по всем поверхностям, погладил каменные стены, углы пустых полок, засунул руку в ящик стола и нашел наполовину сгоревшую свечу и листок с запиской. Почерк был ничей – незнакомый, и слова незнакомые тоже. Нет, не слова – язык. Он поводил по ним пальцем, повторяя замысловатые крючки, и вернул записку на место. До окна было не достать, но небо наливалось вечерним сумраком все гуще и гуще, пока наконец Элрос не сказал: – Давай не будем ничего есть. И пить. И вообще. Нам нельзя, ты понимаешь? – Понимаю, – согласился Элронд. Подошел, уселся рядом. Пол уже отдавал холодом. – Но что тогда? Если не есть, умрешь. Они переплели пальцы. У Элроса рука была холодная. – Значит, пусть так, – сказал он. Так говорил отец, бывало. Подытоживая что-то. Будто ставил точку густыми чернилами. На мгновение стало пусто и звонко внутри, но Элронд повторил: – Пусть так. То, что отец не мог произнести, объединило их и согрело.

***

Если бы это была легенда, можно было бы сказать: как им ни хотелось есть, но горе их было сильнее, и просидели они три дня и три ночи, не шевелясь. И было дыхание их тише летнего сквозняка. И нашли на третье утро бессовестные мучители их бездыханные тела, и пали, и зарыдали. Но в легендах никогда не писали о простом, стыдном и важном. Совсем немного прошло, прежде чем Элронд дернул брата за рукав и прошептал: – Я в туалет хочу. – Ну ты!.. – Элрос захлебнулся возмущением, но прикусил язык. Оба они понимали, что ни в одной легенде порядочной не напишут, что каких-то там героев нашли с мокрыми штанами, и уж это было бы совсем неприлично. Их отец – самый известный мореплаватель, а мать все так любят, что стоит ей где-то появиться, к ней тянутся руки, а они что… Они уже перебрались на кровать, не раздеваясь, и закутались в шерстяное одеяло, одно на двоих, и теперь Элрос теребил его уголок. – Я тоже хочу, – признался наконец. – Посмотри, там, может, есть… Но Элронд свесился с кровати, заглянул под и вздохнул. – Нет тут ничего. – И ты не можешь потерпеть? – А ты сам можешь потерпеть?! – Я и терплю! – Ну и молчи тогда! Картошка в тарелках совсем пожухла, вдалеке – за простой крепкой дверью – слышалась непонятная возня, в окно лилась и лилась темнота. Выход был один. – Надо искать отхожее место, – сказал Элронд. И не выдержал – хихикнул. Будто было в этом что-то смешное! Элрос тоже так рассудил и пихнул его локтем. Несколько минут посидели в тишине. Как назло, захотелось еще сильнее. Да что за дурацкая ситуация! – Я один не пойду. – А я вообще никуда не пойду. – Ну и что мы, прямо тут… Что мама скажет! Элрос ударил его еще раз и всхлипнул, зло и коротко. В тот раз у него не хватило еще сил на «нет ее, мамы». Да никто из них и не в состоянии был, пожалуй, это не то что произнести – подумать. Не укладывалось в голове. Будто пытаешься в мышиную нору засунуть булыжник. Невозможно, никак. Зато они оба отлично представили, как мама делает это свое лицо, после которого стыдно даже в пол смотреть, и говорит: «Элронд? Элрос? Вы что?» С кровати они соскочили одновременно. Сцепились руками. – Нужно оружие, – сказал Элрос и, подумав, взял железный кубок. Заглянул внутрь. Закусил губу и решительно вылил содержимое – пахло ягодами и прелостью – прямо на пол. Велел: – Возьми второй, Элронд. – Подожди, – сказал Элронд. Пощупал ножки простого крепкого стула, но отваливаться те не желали. Больше ничего не нашлось – не от стола же ножку отковыривать, она наверняка тоже не поддастся. И он взял кубок. Вылить тоже? Поднес зачем-то к носу, понюхал. Да это ведь клюква. И мед. – Ну не медли уже! – Сам не медлил, – огрызнулся, – а отец бы тебе… – Вот и расскажи ему, как он вернется! Они любили его упоминать. А отец говорил, а отец обещал, а отец – будто от этих упоминаний он делался ближе, будто сокращалось его плавание, будто волны несли его быстрее. Это начала мама. Это от нее они слышали день за днем истории о нем, это мама показывала свои и чужие рисунки, и красивые, и совсем неумелые, где нос у отца кривой, а про одно ухо вообще забыли, прикрыв парусом и морскими брызгами половину лица. Она повторяла – «Эарендил, ваш папа», снова и снова. Но когда он уехал на год и вернулся, а им тогда было три, они его и не узнали. Элрос ревел и брыкался, Элронд так вцепился в мамину юбку, что оторвал какую-то оборку и так и стоял, сжимая в кулаке. Вокруг шумели, смеялись. Им ведь полагалось папу встретить у всех на виду, такие были порядки. Море плескалось, посеребренное, корабли скрипели, пахло солью и цветами, которыми посыпали причал, когда корабли возвращались («чтобы все знали, что их ждут», говорила мама), а они двое знать не хотели никакого отца. Не вспоминал ум, не вспоминало сердце. Элронд в конце концов попросил маму поднять его на руки, а это было ну очень стыдно. Потом отец не уезжал долго, и они привыкли заново. К тому, что мимо отца не пробежишь просто так – подхватит на руки, закружит, или дернет за запачканный рукав и щелкнет по носу. Привыкли не сразу, поначалу Элрос все повторял: «Пусть уходит!» – и обнимал маму за ноги, никого не подпуская. Ну, как никого. Отца. Элронд не ругался, только плакал, сам не понимая, почему, пока слезы не закончились и руки отца не показались наконец ласковыми. И все равно они как-то не так полюбили его. – Не скажу, – тихо сказал Элронд. – Ничего не скажу ему плохого, ты знаешь. Пойдем искать. И он тоже вылил то, что было в кубке. Лужа расползлась, лизнула ковер у стола. И они вышли в коридор, держа кубки перед собой, как мечи.

***

За тысячи лет, что случатся после, ни одна крепость не покажется ему столь же огромной, какой показалась Амон Эреб, когда они шли по темному коридору и не видели ни потолка, ни света впереди. Только камень и гулкая темнота. Один раз им встретился факел, воткнутый в стену, и блеснули потертыми боками перевернутые кубки. Кубок в руке Элроса дрожал. Мотался, как колокольчик, а он ведь не нарочно его тряс. – Они нарочно, – сказал Элрос, и стены повторили его слова. Элрос крепче сжал руку Элронда и замолк. – Нарочно темно сделали? Может, забыли, тут вон погасшие факелы… Тогда казалось, они идут и идут, а ничего не меняется, но много позже Элронд вспомнит и крепость, и как тогда, в их шесть, все казалось больше, чем есть, и прошли-то они, пожалуй, шагов тридцать? То их пугал непонятный гул (это ветер гулял в камнях, но им и это было незнакомо в ту пору), то мерещилась в темноте возня мышей, то нога задевала вздыбившийся камень, то им казалось, они нашли какую-то нишу, в которой мог скрываться проход к искомому, как дома, но внутри оказывалось пусто, а стена отдавала сыростью. Эти тридцать шагов вымотали их до крайности, и когда впереди вдруг что-то шаркнуло, а потом снова, они так и застыли. Шарк. Шарк. Вспомнились сразу все сказки, которые шепотом пересказывали дома друг другу. Мама на такие сказки сердилась, да никто и не делился таким с мамами, это не для мам, это – чтобы ночью, когда все погасло и когда вас двое под одеялом. Постучат ночью в окно четырежды – не открывай, это ветер лихой, что владыке неподвластен. Высунешься – лизнет тебя в нос и вытянет дыхание до последней капли. Выйдешь из дома в самый темный час ночи, когда и тучи чернее земли, подойдешь к реке, заглянешь в черную воду – и на тебя посмотрят в ответ, и будут твои глаза видеть все мертвым и истлевшим с этого дня. Вот собака погибла, в животе у нее щенки, и они хотят жить, и поэтому собака будет ползти и ползти, прямо на животе, и лапы будут тащиться… И шаркать. Что-то чиркнуло, высекло искру, и они рванули по коридору – вместе, не расцепляя рук. Забился об землю кубок – кажется, его, Элронда, а может, и нет, он своих рук и ног не различал, только почувствовал, как мазнула костяшками рука по стене, сдирая кожу.

***

В конце концов он споткнулся и полетел на пол. Элроса потянул за собой, и на двоих у них получилось две разбитые коленки, один локоть – Элронда – и один лоб – Элроса. Но это они уже потом узнали, а сначала просто разрыдались в два голоса. Темнота уже расступилась, наверху в железном кольце над их головами потрескивал факел, выплевывая маленькие язычки пламени. Мама говорила иногда: «Нечего плакать рядом друг с другом, вас так никогда не успокоишь!», и была права. Как-то это само так выходило. Стоило им зареветь вдвоем, особенно если дело было в царапинах и синяках, как горя становилось будто сразу больше, смешивалось свое и чужое. Будто наступала самая громкая нота песни, и если кто-то пытался утешать в этот момент, его даже слышно не было. Вот и тут Элронд не сразу услышал. Он держался за коленку, чувствовал горячее на лице и как пихается Элрос, и пытался пнуть в ответ, но не попадал. Нота звенела и звенела, пока сквозь нее не пробился все-таки голос: – Дети. Встаньте. Его собственный плач оборвался, а Элрос только закричал громче, еще не различив нависшую над ними громадную фигуру: – Уйди! Я тебя убью! – Звук был такой, словно он пнул мешок с зерном, тугой и жесткий. – Мы искали туалет, а тут темно, как у рыбы в кишках! Ненавижу! На них смотрел тот, рыжий. Нет, не на них – опять на Элронда. Казалось, сейчас повторит: «Следи за братом». Он был еще в пыли, и на сапогах у него засохла красноватая земля. Может, это была кровь. Она ведь, наверное, в землю впитывается, но если взмесить копытами, а потом пройтись пешком… Лицо у него было неподвижное. Элрос все плакал, вытирая лицо рукавами. Из носа текло. – Скажу слугам, – наконец произнес рыжий. – Вам принесут. Вставайте. И не выходите впредь одни из комнаты, тут легко заблудиться. Особенно ночью. Они еще не знали, а ведь это была самая длинная фраза из всех, что он произнесет при них в ближайшие месяцы. Они не умели тогда услышать, как он усмиряет голос, привыкший отдавать команды, перекрикивая звон оружия и плач раненых лошадей, не умели заметить, как он усилием воли разглаживает собственное лицо, чтобы не хмуриться. Как притушает самого себя, будто свечу колпаком прикрывает. Элрос ударил его еще раз, и еще, но на третий раз его руку перехватили. – Хватит. Предлагать им встать он больше не стал – просто поднял обоих, одной рукой, и понес. Сапоги тяжело шаркали. Будто ему в детстве не говорила мама поднимать ноги, когда идешь! – Нельо… Ты что? – Ты что. Ты кого-то послал к этим детям? – Конечно. Откуда вы… – Элронд узнал рукава в мелких узорах. Это с ним, с этим черноволосым эльфом, они ехали на лошади. А теперь он сердито втыкал факел в кольцо. – Я не думал, что они уйдут. Зачем вы ушли? Вам не больно? – Да, – прошелестело над их головами, и по спине пробежали мурашки. – Да, спроси у них это теперь. Забери. – Поставь. Оттенки этого голоса они тоже не различали еще. И не могли понять, сколь холодной была просьба. Настолько холодной, что непонятный их разговор на том был закончен. Шаркающие шаги удалились, а этот, с рукавами, сел к ним и протянул руку, но замер прежде, чем Элрос попятился. Озабоченное лицо вмиг потухло, сделалось почти таким же неподвижным, как у рыжего, и тогда только стало по-настоящему понятно – они братья. Действительно. Если замирают, то ужасно похожи. – Я отведу вас в комнату, – сказал тихо. – Не бойтесь. Вас здесь никто не тронет. Потом Элронд вспомнит, что Маглор им говорил это не первый раз. Что всю дорогу, покачиваясь в седле и наблюдая, как подрагивают лошадиные уши, как покачиваются на ветру облетающие деревья, как дым мешается с облаками, они слушали его голос, а голос плел и плел обещания. Вас никто не тронет, все будет в порядке, скоро будет тепло, будет кровать, будет теплое питье, никто никогда вас не обидит здесь. Может, потому они в конце концов и сдались, оставив все споры, слезы и голодовки, перестали противиться ласке и бить протянутые руки; потому что всю дорогу до крепости их укачивала эта тихая невнятная песня, и даже если они не хотели ей верить, закрывать уши было поздно. Вас никто не тронет, сказал Маглор, и глаза защипало снова. Они были у врагов, им нельзя было есть, спокойно спать и веселиться, но его словам почему-то верилось.

***

Чужого горя Элронд не переносил, зато свое лелеял, как будто это великое сокровище, которое никому и узреть-то нельзя, не то что прикоснуться. Ну точно как эти двое со своими сильмариллами. Элрос поднимался на стену, шипел сквозь зубы и останавливался через каждые полсотни ступенек. Колено, ушибленное на тренировке, болело нещадно просто, и бинт не помогал. Ну, справедливости ради, чтобы помогал, полагалось лежать или тихо ходить, а не подниматься на самую высокую башню крепости. Но кто же виноват, что брат нигде не может грустить, кроме как на этой самой башне. Внизу, видно, воздух не тот. Или горестный плач недостаточно далеко разносится. Ну ладно, Элронд, конечно, не плакал. На слезы его прошибало, только если он злился или был чем-то растроган, а грусть его делала молчаливым засранцем, вот и все. Сидит сейчас на камне каком-нибудь, смотрит вдаль и вздыхает. Еще полсотни ступенек – и показалась стена, ощерившаяся зубцами. Элронд обожал забраться прямо туда, меж зубцов, садился там, как в кресле, свешивал ноги. Вот и сейчас – сидел, закрыв глаза, и одна нога болталась снаружи, а вторая упиралась сапогом в камень. Маэдрос его за этим поймал как-то и красоты не оценил. Стащил за шиворот и вручил Маглору лично в руки, и если вспомнить, сколько потом Маглор выговаривал – и не Элронду одному, а им обоим! – то легко предположить, сколько сам Маглор выслушал. Это еще в позапрошлом году было, когда Маэдрос еще пытался с ними никак не взаимодействовать. Поэтому промывал мозги Маглору, а тот потом – им. – Элрос, – вздохнул Элронд, не открывая глаз. – Ты совсем без колена остаться хочешь? – Новое вырастет, – отмахнулся Элрос, доковыляв наконец до зубцов и привалившись к камню плечом. – Тебе больно. Зачем полез? Я бы и так пришел попозже. – Подвинься. Элронд глянул на него сверху вниз и предложил: – Лучше я слезу. Но Элрос уже схватился руками за возвышение и подпрыгнул, оттолкнувшись здоровой ногой. Нездоровая уперлась коленом в стену и заныла с такой силой, словно все, что ниже колена, отвалится прямо сейчас и действительно начнет отрастать заново. На стену Элрос все-таки уселся, но исключительно благодаря помощи брата. Теперь они сидели лицом друг к другу, ноги девать было некуда, и Элронд, выругавшись тихо, схватил его больную и уложил поверх своих. – Бранная речь, – передразнил Элрос, поморщившись, – есть отрава для языка и тлен для гордости эльда. Не надо. Я потом зайду к Глорнит. – Ты к ней и со здоровым коленом ходишь. Элрос шлепнул его по макушке открытой ладонью. Элронд откинул с лица челку и невозмутимо продолжил ощупывать его колено. Кто виноват, что у Глорнит такие волосы и такие глаза? Она как посмотрит – так все… И вся в делах, к ней и не попадешь, если только не сломал себе что-то. Это Элронда она привечает и учит, а что делать тем, у кого другие таланты? – Она тебе разве уже разрешила без присмотра? – Нет. Я не слушаюсь, – брат улыбнулся, и налет печали на короткое время исчез. Налет, тень, отголосок. Как угодно назови, но суть одна: это не что-то, что брат выражал лицом, или позой, или голосом. Это было что-то, что никто, кроме Элроса, не видел, только если не присматривался. Маглор иногда умел: уставится на Элронда, застынет так на минуту, а потом тронет его за руку и начнет кидаться дурацкими именами. Элеронде, что с тобой? Болеть перестало, и Элрос, хоть брату и стоило уши оторвать за эти выкрутасы, с облегчением выдохнул и прикрыл глаза. Нашел наугад ладонь брата, сжал благодарно. – Не стоит. Я только боль убрал. Ты все-таки все равно не бегай по лестницам пока. – Что с тобой случилось? Ладонь он так и не выпустил и ощутил теперь, как напряглись на мгновение пальцы брата. – Ты разозлишься, если скажу. – Ну унеси с собой теперь эту тайну за границу мира. – Элрос… – Что? – Ничего. Я попросил Маглора… Он замолк. Ему – это Элрос чувствовал, как будто это с ним происходило самим – и хотелось сказать, и было неловко, и он перешел на шепот, как в детстве, когда они обменивались глупыми секретами, серьезнее которых не было во всех мире. – Попросил себе имя. Ах. Элрос хотел бы не понять, но как тут не поймешь. – Я говорил, что разозлишься. – Он тебе не отец, чтобы тебя называть. – Элрос вырвал руку. Он бы слез и ушел, но колено еще покалывало приятным теплом, и как тут… Выдохнул шумно, открыл глаза. – Ты хоть подумал? Вернется отец, а ты ему представишься новым именем? Привет, пап, а я тут придумал, что мне надоело ждать, поэтому… – Замолчи. Я не об этом. – Ты об этом, если попросил! – Он, может, и не вернется. И не смотри на меня так. Ты сам об этом думал. – Не думал, – соврал Элрос. Воздух уже потрескивал, как перед дракой. – Это ты у нас мастак думать больше нужного! Как ты вообще… Скажи, что он хотя бы отказался! Элронд отвернулся и, перекинув вторую ногу внутрь стены, спрыгнул. – Отказался. – Вот и хорошо, – выпалил Элрос, но слова ударились в спину брата и отскочили. Он не обернулся, только плечи ссутулил. Элрос перекинул ногу тоже, стиснул руками камень. – Вот и хорошо, – повторил упрямо, – значит, он хоть что-то смыслит. Элронд провел ладонью по лицу и бросил, не глядя на него: – Спускайся осторожно.

***

Заснули они тяжело, и обоим ничего не снилось. Еду унесли, уронив что-то на квенья, что было не разобрать, и принесли взамен воду, чтобы умыться, и ночные вазы. Кто-то пытался притронуться к их глупым ссадинам, но они не дали. Потом все ушли, и стало тихо. Элрос к воде не притронулся, а Элронд умылся, и стало лучше. Может, и не зря мама говорила, что если долго грустишь, поможет вода. Умыться, попить, а если ты у реки, то и пройтись, подвернув штаны, а то и окунуться с головой – вот перед этим не могло устоять никакое горе. Он лег, прижался к брату и уснул, и ему снилось, что река еле-еле ворочается. «Не трогай, – сказала мама. Она сидела на камне, опустив ноги в воду, и болтала ими. – Это чужие беды. Очень холодно. Заболеешь». «Мама, зачем же ты тогда…» – начал он, но рот никак не открывался, а мама уже омывала водой руки, и плечи, и лицо, и на мокром прорастали белые перья в кровяной росе. Он закричал и проснулся. Было уже утро. Брат заталкивал под кровать вазу и шмыгал носом. – Я придумал, что мы убежим, – сказал он. Спиной почувствовал, что Элронд не спит уже. – Возьмем лодку и поплывем. Сначала лошадей, потом лодку. Что ты валяешься? Вставай. Пока они все спят… И тут дверь скрипнула. Качнулась, замерла. Раздался стук, три коротких удара, а потом дверь все-таки открылась как положено. На пороге стоял тот, с красивыми рукавами, но рукава были уже не те. Он вымылся, надел темно-серое, убрал волосы под тонкую плетеную ленту, и они струились вниз. Смола и ночь. – Дети, – сказал – словно пропел. И замолчал. Что это за песня в одну строчку? Они уставились на него оба, Элронд – еще сонно, еще дыша тяжело после плохого сна, Элрос – откровенно зло. И обоим им, конечно, было страшно. Вспоминая про первые дни в крепости, он потом с трудом вспомнит про страх – настолько он сливался со всем остальным, настолько незаметно встроился в их утра и вечера, завтраки и прогулки по коридорам, в шелест страниц книжек, которые им принесут позже, в глухое шуршание шерстяных одеял. – Не подходи, – сказал Элрос, и Элронд эхом повторил: – Не подходи. Гость, не отводя глаз, опустил голову. Кивнул чему-то. – Можете звать меня Маглор. Как зовут вас? – Мы тебе ничего не скажем. Он кивнул снова, уже быстрее, словно и не ждал другого. – Вы голодны? Впрочем, вы и на это, должно быть, не ответите. В таком случае послушайте, что я скажу. Вы находитесь в крепости Амон Эреб, и пока что можете считать это место… Если он скажет «домом»… – … своим надежным пристанищем. Вы получите кров, пищу, заботу и безопасность, в ответ же я не потребую от вас ничего, кроме разумного послушания. Не стоит пытаться сбежать – вы только заблудитесь в крепости. Она построена очень замысловато, чтобы путать врагов, но каждый, кто попадает сюда впервые, ощущает врагом в первую очередь себя, пока не выучит все лестницы и тупики. В крепости также не стоит играть в прятки, бегать друг за другом… Для этого есть двор, вам позже покажут. Он часто сбивался так первое время. Скажут, покажут, сделают, помогут. Кто-то, а не он сам. – Вам принесут завтрак, – он словно ждал от них какого-то ответа, но не дождался. – И приготовят ванну. И позаботятся о ваших царапинах, – тут он посмотрел на Элроса. За ночь синяк расцвел и сиял, выглядывая из-под челки. – Не сбегайте. – Или ты нас убьешь? – прямо спросил Элрос. Маглор посмотрел на него в упор. – Нет. Как я и сказал, вас здесь никто не тронет.

***

На завтрак принесли кашу. Теплую, с каплей масла посередине. Две большие глиняные миски. Эльфийка, та же, что и вчера, глянула неодобрительно, но разговаривать не стала. Они подошли к столу. – Мы не будем, – повторил Элрос. Они принюхались, не нарочно даже, а просто поднимался от мисок пар. Стоило вдохнуть молочный аромат, как в животе заныло. – Если оно будет тут стоять, я не удержусь, – признался Элронд. – Выкинем. – Еду? Нельзя... Если бы это был хлеб, можно было бы скормить птицам, но кашу, еще и такую густую, с этим маслом... Интересно, она сладкая? Элрос прикусил губу и отвернулся. Забрался с ногами на кровать и уставился в окно. Ничего, кроме неба, даже не понять, на какую сторону света они могли бы смотреть, если бы доставали. Элронд сел рядом, сглотнул слюну. – Отец бы сказал, надо быть сильными, – сказал Элрос упрямо. – Мы же вчера решили, что мы умрём. – Умрём, если только не найдём выход! – Маглор сказал, мы тут заплутаем. – Это он так сказал, чтобы мы никуда не ходили. – А если мы пойдём, надо, чтобы были силы. Как они будут, если мы ничего не съедим? – У нас будут другие силы, – уверенно сказал Элрос, но это он кого другого мог водить за нос, изображая смельчака. Элронд слышал, что и у него живот урчит, а еще знал, что брат тем упрямее, чем сильнее боится. – Какие это другие силы? – Те, что не в теле! Отец говорил, если в море закончились припасы, нужно петь и смотреть на свет. – Нет, он говорил, что петь – это если есть вода, иначе горло пересохнет. Элрос сдвинул брови и еще упрямее повторил: – Не было там про петь. Я помню – И я помню, что было! – Не было, говорю! – Было! Ты до конца никогда не слушаешь, вот и не помнишь. Элрос попытался столкнуть его с кровати, и тут дверь снова распахнулась. Эльфийка окинула их взглядом. На руке у нее висело длинное белое полотенце, такое мягкое с виду, что в него захотелось закутаться немедленно. Элронд отвел глаза. Вот теперь-то стало стыдно. Ладно пища, пища нужна, чтобы были силы, но это… Казалось, нужно просто вспомнить то, что он забыл, вспомнить, что было перед дорогой, перед тем, как память убаюкало бесконечно повторяемое заклинание, и тогда-то его не поманят больше ни пища, ни какая угодно мягкость, но стоило потянуться туда мыслями – и Элронд вздрагивал, как если бы ему снилось, что он падает. Вот и сейчас – попытался и дернулся. – Вас ждет ванна, – произнесла эльфийка, но смотрела на полные тарелки. – Неужели вы не голодны и сегодня? – Мы здесь ничего есть не будем. – Вот как, – медленно протянула. Она была совсем невысокая, волосы носила убранными, и лицо у нее было красивое, но будто выцветшее. Или пыльное, но пыли настоящей не было. – Что же вы скажете насчет ванны? Может, я искупаюсь вместо вас? – Нам нет дела, – опять ответил за двоих Элрос. – Как скажете, – она спрятала полотенце за спину. – Скажу лорду Маглору, что вы, двое сирионских принцев, желаете зарасти неблагородной грязью. И она добавила что-то на квенья, совсем тихо, и голос ее из ровного стал усталым и шелестящим. Прежде чем прикрыть дверь, она обернулась и, ни на кого из них не глядя, как бы между делом поведала: – Эту пищу могли бы получить наши воины, что каждый день истребляют слуг Врага, но ее подали вам, потому как вы – дети, а нет сокровища ценнее, чем дети. Если уж вы не собираетесь есть, то я и не принесу вам ничего больше. Нам не жаль поделиться и накормить вас досыта, но жаль выкидывать то, что добыто с большим трудом. И она вышла, а слова ее впились кусочками льда куда-то в живот и словно изнутри. Элрос стиснул зубы так, что лицо его стало бледным и перекошенным. Элронд ощутил, что голод истаял, как и не было. А они еще обсуждали, не избавиться ли от каши. Дома если пищу и отдавали птицам, были то хлебные крошки или сухие остатки той же каши, которые выскребли со дна. Если бы им пришло в голову выкинуть ни с того ни с сего целую порцию… – Я все равно не буду, – буркнул Элрос, и Элронд понял, что и он не сможет. Он лег на одеяло, свернулся калачиком и стал смотреть перед собой. Элрос зацепил на его тунике выпавшую нитку и дергал, намотав на палец.

***

Они не говорили до самого ужина и столкнулись уже в дверях. Элронд улыбнулся ему бегло и пропустил вперед. Его хотелось треснуть, прямо так или кубком с соком, но Элрос сдержался, хотя внутри закипал с каждым часом этого дня все сильнее. Сначала Элронд с его печалью, потом Глорнит сделала выговор сначала за колено и лестницу (и как поняла-то с одного взгляда!), потом за то, что позволил брату помогать, а потом за то, что не слушает. Бинт наложила крепче прежнего и заставила несколько часов лежать, а там ни книг, ничего. И только к ужину удалось вырваться. Ужин раздражал тоже, заведомо. Традиция последнего года собираться за ужином вчетвером – ну, или втроем, Маэдрос все-таки не терпел их общества больше определенного, – являла собой образец прискорбной склонности стремиться к иллюзорному ощущению благополучия; ужинали вместе, будто они – семья, а они никакой семьей не были. Элронд уселся, отпил из своего кубка, отодвинул, не глядя, стул для Элроса. Ой, ну какой заботливый! Элрос, конечно, сел – и тут же воткнул вилку в картофелину. Ели молча. Ни Маглора, ни Маэдроса пока не было, и мелькнула мысль, что, может, удастся доесть прежде, чем… – Дети, – произнес Маглор самым ласковым своим голосом, и Элрос вдруг ощутил, как ему на плечо легла рука. – Как удачно, что вы оба здесь. Напомните мне, мы разве не говорили с вами о сидении на стенах? Элронд рядом напрягся – замер нож, зависла вилка над овощами. Иногда – вот в такие моменты – Элрос терпеть не мог их общую способность понимать, каково второму. Ну вот за что? Могли бы родиться нормальными братьями, а не близнецами, уж кто-нибудь из них другого подождал, уступил бы очередь. У простых братьев такой ерунды вроде бы не происходит. – Мы не говорили, – поправил Элрос, – это ты говорил. Ужасно долго. Я уже боялся, ты начнешь еще и петь. Рука с плеча убралась, дернула за ухо, встрепала волосы. – Пожалуй, пора и петь, – согласился Маглор. Элрос не смотрел, но мог поспорить, что он улыбается. И что смотрит не на макушку Элроса. А на соседнюю. – Ты, Элероссе, будь добр, сложи песню. – Я не очень в песнях. – Талант растет на ремесле. Придется тебе постараться. Это, значит, была не шутка, и через пару дней Маглор и впрямь спросит с него песню. Ну мог ли этот день стать еще хуже! Элрос дернул головой, стряхивая руку с затылка, и сунул в рот картошку. Ну все, пусть дальше Элронд сам имеет дело с происходящим. – Прости, – кротко сказал Элронд. – Мы больше не будем. Я помогу Элросу составить песню. Тишина повисшая походила на драматичную паузу в представлении. Маглор вздохнул, погладил его по голове и занял свое место.

***

Она не принесла им ни обеда, ни ужина. Каша высохла, подернулась некрасивой пленкой. Сначала они пытались подумать, что им делать, но только поругались опять, потому как Элрос хотел исследовать крепость, а Элронд говорил, что если уж исследовать, надо рисовать ходы, а бумаги тут нет. – Давай, – сказал Элрос, – вырвем из книги страницу. Но стоило им вытащить с полки самую маленькую книгу – «самая маленькая», она все равно ложилась на колени внушительным грузом – и распахнуть посередине, как стало очевидно, что они не посмеют коснуться ни букв, мелко нанизанных на строчки, ни многочисленных мелких иллюстраций, вьющихся по бокам. Язык они не знали – опять квенья, но на картинках нашли яблоневый цветок, осоку и дикую морковь. Следом они принялись изучать остальные книги, на время забыв о своих намерениях. Еще две на квенья, и какие красивые! В одной – огромные корабли и замысловатые чертежи, и краска таким тонким слоем нанесена, что паруса кажутся полупрозрачными, как стрекозиные крылья; в другой – камни. Просто, в разрезе, обычные и драгоценные, а ровно посередине – гора, с одной стороны покрытая зеленью и ощерившаяся голым зубцом на вершине, с другой – будто ее пополам разрубили, чтобы показать нутро. Под землей камень становился огненным, утекал в подземные горячие реки, и пламя было такое яркое, что так и тянуло дотронуться. – Чьи они? – Этих, наверное. – Да ну, – не поверил Элрос. – Им-то зачем морковка и камни? На синдарине оказалась всего одна книга, и там были сказки. – Эту я помню, – Элронд погладил рисованное заячье ухо. Тут рисунки были не такие точные. Как будто нарочно угловатые, неправильные. У зайца одно было короче, шерстка топорщилась везде одинаково. – Про зайца-морехода, – охотно подхватил Элрос и перелистнул страницу. – Смотри, тут корабль из желудевых скорлупок! А у нас было нарисовано, что из шишек. – А в сказке – «из всякой всячины лесной построил он кораблик свой». – А тут дальше про бесхвостого лиса… И про ленивую ведьму! – Мамина любимая, – вспомнил Элронд, и уже почти сорвался с губ смех, уже почти представилось, как мама говорит: «А кто будет лениться, того его же грязные штаны из дома выгонят, как ленивую ведьму!» Она-то потому и любила эту сказку, что она ужасно была поучительная. Ведьма на все говорила «ой, потом, ой, потом», и ничего хорошего с ней не… На рисунке кривоногая ведьма куталась в моховую шаль и дремала в окружении грязных котелков, а крошечный паук пытался скрести мыльную сковороду. В другое время они бы хохотали над этим, выхватывая друг у друга книгу, но стоило подумать о маме, как смеяться расхотелось. Элрос жевал губу и загибал и разгибал уголок страницы. – Она ведь прыгнула, да? – Я не видел, – соврал Элронд. Соврать вдруг очень захотелось. – Ты все видел, как и я. Она бежала с камнем и прыгнула. Он был прав, так все и было, но Элронд почему-то зажмурился и повторил: – Я не видел. – Ну и ладно, – сказал Элрос, и голос у него сделался ломким. – Тогда я тоже не видел. После сказок они опять плакали. Потом Элронд задремал и проснулся уже к ужину, не помня ни снов, ни где он, и вид высокого голого потолка испугал его. Каша засохла совсем. Голова болела и, казалось, целую тонну весила. Будто камень, а не голова. Элрос листал книжку про морковь, хмурился и грыз костяшки пальцев. Грязная челка лезла в глаза. Это неужели и у него самого так же? Поглядел на свои рукава, загрубевшие и темные. Потрогал волосы. Как же противно! И во рту пересохло. Есть они не стали, но пить? Пощупал языком зубы, и они показались шершавыми. – Что ты делаешь? – Хочу пить. Комната заплясала, когда он встал, и кувшин Элронд схватил со второго раза. Поднял, заглянул внутрь. Вода как вода. Представил на секунду, что вот он прикладывается к горлу губами, вот вода уже во рту, вот и кислая, противная жажда уходит… – Мы же решили, что не будем! Книга упала, Элрос вскочил. Кувшин полетел на пол, уронив пару капель Элронду на рукав. Брызнули осколки. Крупные закрутились, как перевернутые вверх брюхом жуки, мелкие пылью разлетелись. – Мы решили! – закричал Элрос. Растеклась лужа и лизнула распластанную по полу книгу, и если бы они не жгли взглядами друг друга, они бы обязательно заметили, ужаснулись, стали бы думать, как высушить страницы, но нет. Элронд захлебнулся воздухом, Элрос сжал кулаки. – Зачем ты! – Потому что мы решили! – Ты даже не старший, чтобы решать за всех! Я хотел пить! – Отец в худшие штили терпел жажду, а ты… Слабак, вот ты кто! – А ты сам попил, пока я спал, да? – Что?! Что ты говоришь! Это только ты так можешь, сегодня «а», завтра «б», вечно обо всем передумываешь! – И как ты докажешь, что ты не пил? Они кричали и кричали. Справедливость покинула их разговор еще до начала, и они просто вспоминали самое плохое друг про друга, что могли, сбивались, кашляли, и закашляться значило дать шанс второму выкрикнуть что-то еще. В конце концов они уже стояли вплотную, и кто-то кого-то уже толкал, а кто-то кому-то рвал рукав – что-то, по крайней мере, трещало! – когда их отодвинули друг от друга и укорили: – Дети, вы что? Может, если бы Маглор ждал ответа, они бы не остыли так сразу, но он продолжил говорить, неторопливо и почти удивленно: – Разбили кувшин, пролили воду, намочили книгу. Что это? И почему у вас на столе, позвольте спросить, утренняя каша, еще и нетронутая? – А нам больше еды не принесли, – сказал Элрос. – Вот как? – Маглор посмотрел теперь почему-то на Элронда, и тот кивнул раньше, чем успел подумать. Вообще-то им не принесли еду, потому что они не хотели и сами так сказали, а не потому что кому-то жалко, но Маглор уже потемнел лицом и стал смотреть сквозь них. Хватка ослабла. Если только что Элронда удерживали за плечо, не причиняя боли, но и не давая вырваться, то теперь шагни в сторону – будешь свободен. – Вот как, – повторил Маглор. – И вы, я вижу, не были в ванне. Скверно. Идемте, я сам отведу вас. И он попросту взял их за руки и повел, так легко, будто они всю жизнь так и ходили умываться каждый вечер. Элрос, Элронд и этот. На пороге он вдруг остановился, выдохнул коротко: – Ах да, – и, выпустив их руки, поднял книгу и небрежно стряхнул воду со страниц. Рисунок уже расплылся, окрасил страницу в желтовато-зеленый, и буквы тоже потекли. Этот день потом сотрется, смажется, и когда Элронд начнет вспоминать – спустя много лет, уже давным-давно не пленник, не гость, не воспитанник Амон Эреб, – первым делом он вспомнит вот этот жест Маглора. Как тонкие сухие пальцы согнулись, чтобы смахнуть влагу, «брысь», как он поднес книгу к лицу и подул на страницы, как опустились уголки его рта. Это была книга его брата, Карантира, создателя крепости, что могла свести с ума самого терпеливого человека и самого упрямого эльфа; все рисунки он, молчаливый, едкий нелюдим, наносил на страницы сам и видел в том отдохновение. Но в тот момент Маглору не пришло в голову этим делиться, а им с Элросом еще не пришло в голову лезть в необжитую часть крепости и записки Карантира они еще не нашли. Он подписывался, впрочем, двумя буквами – «М» и «К», и они долго гадали, кто же так высмеивает то погоду, то неприветливые леса, то деяния самого Моргота. – Идемте, – Маглор оставил книгу на столе, страницами вверх, и снова взял их с Элросом за руки. Он и не подумал, что они будут сопротивляться. Они чувствовали это – и, в самом деле, не подумали.

***

Как же он не любил недоговоренности. Беседы, прерванные посередине. Ссоры, дошедшие до молчания, но не до примирения. Так случалось, бывало, у них с Элросом, когда они увлекались чрезмерно и расходились в обиде и гневе, и потом Элрос часами читал или убегал поупражняться с мечом, а Элронд гулял или толок травы у целителей, и скоро они остывали настолько, что дальнейшее молчание делалось невыносимым. Элронд остановился около знакомой двери и прислонился к ней лбом. С Маглором они не ссорились, конечно, пусть даже Элронд и ушел слишком поспешно, и глаза жгло до самой вершины его любимой башни, пока ветер не высушил так и не пролившиеся слезы. Ссоры не было, и все-таки разговор кончился не так и не тем. Начать хотя бы с того, что Маглор отказался, и как бы ни был мягок его отказ, как бы не были ласковы пальцы, коснувшиеся щеки, они не меняли главного – просьба, которую Элронд носил в сердце так долго, лопнула и разлетелась ошметками, и ничего с этим было теперь не сделать. Вообще-то Маглор нечасто бывал в комнате. Это были редкие моменты его уединения, и он высоко ценил их. Для него, заключенного на многие годы между войной и дорогой, любая передышка покрывалась позолотой и серебром и стоила дорого; оставшись с собой наедине, он дремал или играл, и это была не та же игра, что на уроках. На уроках он считал, ставил чужие руки, напевал в десятую долю силы, а если играл – только чтобы показать. И только в минуты тишины то, что могло родиться из-под его рук, наливалось особой тяжестью, от которой ныло в груди. Сегодня Маглор не играл. Было тихо. Элронд, прикрыв глаза, водил пальцем по мелким узорам. Когда-то это были простые двери, грубое дерево. Украсил их прошлый хозяин крепости. Они бы и не знали, если бы не нашли его записки еще тогда, в первые годы здесь; острые буквы, неровные строчки. «Из многих искусств многие же оставляли меня равнодушным, – вспомнилось. Точки Карантир ставил такие глубокие, что почти рвал лист. – Искусства резьбы по дереву это также касается, однако здесь я обретаю некоторое подобие спокойствия, когда соединяю нож с деревом. Узоры как дома. Братья наверняка узнают. И наверняка это не будет иметь никакого значения, как не имеет значения все, кроме пути, что мы избрали. Это утомляет». Рука коснулась ручки. Сердце заныло опять. Может, рановато он пришел. Иногда, если прийти слишком рано, никакого примирения не выйдет. Да ведь они и не ссорились! – Элронд. Рука бессильно упала. Элронд толкнул дверь. Маглор сидел на окне. Почти в той же позе, в какой Элронд размышлял сегодня, забравшись на стену, только не сапогами упирался в стену, а босой ступней. И штаны закатал по колено, и рукава длинной рубахи. И волосы у него были влажные. – Хочу спросить, – сказал Элронд прежде, чем успел подумать, и прежде, чем Маглор протянул бы руку, приглашая подойти. – Мы все еще заложники для тебя, Маглор? Не ссорились, но теперь он сам пытается поссориться как будто. С Маглором это было сложно. Элрос как-то сказал в запале: «Он слишком уж хитрец, ну да пожил бы я тыщу лет, мне бы тоже все нипочем было!» – и действительно, сотни сотен лет, разделяющие Маглора с ними, ощущались в каждом споре. У Маглора будто была под рукой стопка толстых книг, где уже были все ответы. Будто он отсорился уже столько раз со всем миром, что теперь мог только вздыхать. Его ни разу не удавалось разозлить по-настоящему – только расстроить, и эти разы Элронд помнил наперечет. Тогда, с грушами, на третий день в Амон Эреб. Потом – с лодкой, когда они решили плыть к отцу, а шторм уже надвигался тонкой полоской на горизонте, и никто из них не разглядел вовремя. И после, когда Элронд, продрогший до костей в штормовых брызгах, наконец оправился от лихорадки и они с братом разругались, решая, нужен ли им еще один побег. Поэтому, пожалуй, Элронд и спросил про заложников. Злить Маглора было бесполезно, но они уже выучили, куда бить, чтобы… Как же стыдно. Элронд опустил голову, но упрямо закусил губу. Нет, он ведь уже спросил. Не уходить же без ответа. – Ссоришься со мной, – правильно понял Маглор. – Раз так, подойди хоть поближе. Хочешь вина? Он кивнул на столик, где пылились карты, пустые чернильницы, книги – книги, правда, не пылились, к ним он прикасался. Мог ли разобрать хоть строчку, или больше – впустить хоть строчку в сердце, – Элронд не взялся бы однозначно утверждать. На столике сегодня действительно стояло вино. Тлели угольки рыже-розовыми боками. Пахло пряностями. – Мы же не на охоте, Маглор. – Да? – рассеянно произнес Маглор, соскальзывая с окна. – А выглядит так, словно ты явился сюда с не слишком отличной целью… Чтобы взять протянутую чашу, к Маглору нужно было подойти, и отчего-то эти несколько шагов дались тяжело, как во сне. Сапоги собственные показались лишними, слишком жесткими, и верхняя шерстяная туника тоже. Рядом с Маглором, отстраненным, но расслабленным, в простой, изрезанной мелкими складочками одежде, сам Элронд казался чрезмерно закрытым и собранным. Будто он действительно собирался в путь, но зашел случайно не в ту дверь. – Не грусти, Элеронде. – Чаша кольнула ладонь теплом., – Я отвечу на твой вопрос, но чуть позже. – Можешь не отвечать. – Так быстро раздумал? – Нет… Я хотел спросить не это. Ты знаешь, – выпалил, встретив мягкий тяжелый взгляд, – что когда ты вот так смотришь, всегда кажется, ты видишь кого-то другого? И на мгновение можно ощутить, что ты сам – я, то есть – в смятении, потому что вдруг не помню, кто я. Только на мгновение! Но кажется, что вот моргнешь – и увидишь что-то другое вокруг, и будет казаться, оно было тут всегда, а все другое приснилось. Маглор долго молчал, прежде чем улыбка тронула губы. – Странно. Вина еще не пил, а невнятные песни уже слагаешь. Щеки закололо румянцем. Маглор тихо засмеялся и коснулся его волос. – Я знаю, что мы не пленники, – сказал Элронд ему в спину. – И ты тоже это знаешь. – Я знаю так много всего, Элронд, – вздохнул Маглор, вновь устроившись на подоконнике. – И столь многое из этого правда, а столь многое – неправда… Глорнит жаловалась, ты ее не слушаешься. – Ты переводишь разговор. – А ты переведи его обратно, а не кричи. – Я и не кричу. – Тонкое искусство переговоров строится на одном-единственном законе: ни один из вас не должен посчитать, что его уличили. Пусть разговор нравится вам обоим, и тогда каждый что-то обретет, пусть и не в полной мере то, на что рассчитывал. – Я… Я же не веду с тобой переговоры! Маглор отпил из своей чаши и посмотрел укоризненно. Румянец стал гуще – захотелось высунуться в окно и подставить лицо ветру. Нет, ну почему именно сейчас ему надобно устроить урок?! – Можно мне сесть рядом? – спросил резче, чем хотел, с ним случалось такое от волнения, но Маглор не стал выговаривать – молча подвинулся. Прежде чем забраться к нему, Элронд скинул сапоги. Уселся, опустил взгляд в чашу с вином. Выловил апельсиновую шкурку. Вот в этом-то и было дело. Не в шкурке, нет. А в том, что даже так, даже сидя плечом к плечу с Маглором, Элронд ощущал, что они невыносимо далеко друг от друга; будто бы Элронд бежал, а Маглор падал, и даже направление у них не совпадало. Невозможно было сесть по-настоящему рядом. – Вино нужно пить, Элеронде. Не вздыхать в него. – Почему ты боишься дать мне имя? Не сказал «нам». Элрос ясно дал понять, что ничего такого не хочет. – Я разве не сказал? – Ты сказал так, будто мы вели переговоры. А если просто? – А если просто, – негромко уронил Маглор, – то просто нельзя. Ты поймешь. Позже. А пока твое сердце вольно обижаться. – Оно не обижается, Маглор. Оно болит. Вино было сладкое, как сироп, и отдавало корицей и медом. Он и забыл, как любит Маглор все делать послаще, чтобы аж зубы сводило. Поморщился – фу. Одно приятно – когда схлынет эта раздирающая нёбо сладость, послевкусие будет нежное и долгое. – Болит, – эхом повторил Маглор, и по спине отчего-то мурашки побежали. – Болит – это ничего, Элеронде. Если бы я выполнил твою просьбу, боль пришла бы к тебе позже и была сильнее. – Ты ничего не понимаешь.

***

Им еще только предстояло узнать, каков Маглор. Как могут убаюкивать нежнее звездного света его песни, как слова его могут хлестать хуже зимнего ветра, и если первое достанется им в достатке, то второе – никогда не коснется; ветер достанется Маэдросу, когда они будут обсуждать их общий нарыв, общую их старую рану – Клятву. Никто на памяти Элронда не будет так жесток к другому, как эти двое были жестоки друг к другу. Никто не будет так привязан, пришит, намертво прикован к другому, как они же. Они с Элросом не поклянутся (потому как прочно увяжется у них понятие клятвы с бедами и кровью, даже если речь о детских клятвах), но крепко пообещают друг к другу, что никогда не будет между ними подобной жестокости, и слово свое сдержат. Даже когда Элрос решит избрать человеческую долю, а Элронд не сдержится и скажет, что легче уж потерять обе руки и язык и жить до конца времен немым и немощным, чем потерять все разом, они остановятся до того, как перешагнут черту. Им только предстояло узнать, как умеют утешать руки, которым подвластны в равной мере меч и струны, смерть и музыка. Как много слез они вытрут, как много заплетут кос, как много сплетут объятий. Пройдет немало времени, прежде чем ему, Маглору, будет это позволено, но время и детство сделают свое дело. Случайно отведенная с лица челка, тихое касание к плечу, поцелуй перед сном над промокшей от слез подушкой, бережные прикосновения к разбитым коленям, ушибленным лбам, горячим от лихорадки щекам – всё это закончится днем, когда Элрос вдруг спрячет лицо у Маглора в рукаве и замрет, сам не поняв, с чего это он. Им только предстояли уроки, флейты и мечи, пыль квадратного скучного двора, взбиваемая ногами; песни, истории; краска и тонкая кисть, которой они будут восстанавливать испорченные рисунки; квенья и неожиданная придирчивость Маглора к произношению и выбору слов; незнакомые стены, что станут знакомыми; карта крепости, десятки ее версий, а потом Маэдрос ее увидит и скажет, что карты составляются не так. Всё только ожидало, но на второй их день в Амон Эреб Маглор за руки ввел их в купальню, помог раздеться и смыть грязь с волос. Он ничего не говорил длинного и напряженного, только тихо велел положить одежду, сесть, подать мыло, наклонить голову. Глупая ссора остыла. Элронд зачерпнул руками воду и выпил. Элрос, когда на макушку ему полилась вода, смывая пену, разрыдался и не успокаивался еще долго. Они успели вымыться, переодеться, вернуться в комнату, Маглор успел выйти и вернуться, чуть раскрасневшийся и спокойный, с большим блюдом в руках и с новым кувшином. – Есть в постели нельзя, – сказал он, – но сегодня, пожалуй… Они сидели, закутанные в одеяла, колючее тепло щекотало там, где была открытая кожа. Элрос еще всхлипывал. Маглор скользнул по нему взглядом и поставил блюдо прямо на кровать. Пахло так сладко, что дыхание перехватывало. Это был пирог с грушами. Потом они вспомнят и посмеются: их сопротивление разбилось об одну утопленную книжку и о грушевый пирог, хороши же гордые пленники. Но в тот вечер им было не до смеха и не до стыда – голод вымотал их, голод, слезы, скачка, попытки не помнить и не думать; они протянули руки к пирогу и ели, слизывая мед с пальцев. Маглор вышел, словно чувствуя, что они, стоит им оправиться, вспомнить, где они, испугаются и смутятся. Когда блюдо опустело, Элронд устало прижался к брату. Волосы у него пахли теперь лесом. Элрос дернул плечом, но не отодвинулся. – Ты видел ведь, что мама прыгнула? – Видел, – тихо признался Элронд. Горе накатывало, но не могло добраться. Ни у одного из них просто не было сил, чтобы встретить эту волну. – Вот и не ври больше, – буркнул Элрос и зевнул. – Не буду.