The preference is in you

      Твои чертоги стали слишком опасны, особенно, когда они проходятся по пальцам со словами «подожди тут», и так каждый раз.        Твоё недопитое кофе говорит о многом, либо молчаливо дает загадку?       Твои волосы всегда были кудрявыми? Или ты сменил стиль до меня?       Было ли тебе хорошо тогда, когда меня не было рядом; когда я не сидел напротив тебя и не рассказывал о своих заморочках на парах, где злой препод валил меня каждый день?       На моё молчание ты выпиваешь кофе, но снова не до конца. Оставляешь за собой хитрость и бейджик «слушающий молчун». Я бы не сказал, что мои фразы тебя душат — скорее меня.       Одновременно, твои карие глаза, как звёзды, сияют ярче, если ты подсаживаешься тихо, незаметно, но это только для тебя. Ты всегда заправлял правую сторону волос за ухо, когда речь шла о тебе и отмахивался «Да ничего нового». А ведь старое твоё тоже мне неизвестно. Ты уверен, что я тот человек, который готов излить тебе свою душу? — Серёж… Иван кашляет в кулак не открывая рот. После имени, парень напротив отрывается от меню и уставляется на собеседника, который, видно, мнется в своих же словах. — «Пытается проговорить про себя, чтобы потом сказать без заиканий — что-то важное значит» — Сергей делает сам для себя пометку и левой рукой, что находилась в осенней кожаной перчатке, немного отодвигает свою кружку кофе в бок, чтобы было удобно положить локти на стол — неправильно однако. — Короче, помнишь я тебе, это, говорил, — Иван вставляет ненужные слова; ломит пальцы под столом, — про препода, который много говорит и его почти никто не слушает? — Да, — краткий ответ является обычаем Пешкова. Он лишь слушает Ваню, который облизывает мельком губы, поправляет челку, снова ломит руки под столом и тянет кусок ткани около коленки. Серёже нравится, когда Ваня выглядит так, будто провинился перед мамой и пытается вот-вот ей рассказать что сделал, но считает минуты. Бессмертных надувает щеки, и, складывая губы трубочкой, выдыхает так, что поток воздуха касается лица Серёжи; «пружинки» слегка качнулись и снова небрежно вернулись на свое место. Ваня бы сейчас закурил, если бы умел: сбавляет стресс, который жмёт гланды парнишке. Закурил бы всю пачку, если только не отсутствие денег; было желание убежать и попросить у первого прохожего «стрелку» — не такой.       Светло-русый парень не такой. Ему не нужны были сигареты, по словам матери и по своему спорту. Ему не нужен был алкоголь, чтобы весело провести время. Лишь бы такого собеседника, который смотрит с понимаем, но одновременно поддерживает разные темы. Темы бредовые, но смысл брать тяжесть встречи, которая может стать важнее утреннего завтрака, либо прочтения питерских поэтов?        Хотелось именно сейчас всё бросить и сказать: «Как у тебя дела?». Но Сергей всё поймет: может не перебить, но потом обязательно спросит; даже если убегу, то Пешков напишет кратко: «Завтра в Лат?». Да, завтра в Лат. — Когда мы встречаемся на неделе, — Иван осторожен со своими словам, подаёт так, будто перед ним сидит "царь-дегустатор", — я чувствую себя именно так. Тихо добавляет «прости», которое содержит в себе такой красный стыд, где и томат не стоит рядом. Ненависть царапает глотку, порицание чешет язык, в зубы бьёт неопределённость. Ивану хочется вскочить, убежать, но обещал держать всё до конца, без любых обид и отторжения — именно такой. — Ты хочешь сейчас это обсудить? Не сдерживается. Походу не такой — врёт самому себе. Ваня снова не взрослеет: укрывается и прячется. Зелёные глаза теряют многие точки опоры, потому что лёгкое поднятие головы при помощи трёх фаланг заставляет поднять не только голову, но и взгляд. Теперь карие смотрят приятно, тепло, готовы вот-вот тебя обнять, как родной отец. Вот бы сейчас его поцеловать в щеку, абсолютно нежно и без слов, как любит Серёжа. Целовать хотелось не так, будто ты любишь этого человека, а так будто тонешь каждый раз, как только уголки немного приподнимаются у вдохновения. Хочется сейчас тянуться к высокому, чтобы дать себе листок на запретный плод: достоин прикосновения.       Только один вопрос: хочешь или промолчишь? — Я не хочу тебя принуждать. Дай себе время подумать, а потом мы вместе обязательно разберёмся, ладно? Сейчас же стоит разойтись по своим местам, потом спишемся, — очень много слов, которые кутают Ваню в белую простыню, что означает молодость и слабые мысли. Иван засыпает в этом из-за своей неопытности, он, толком, даже не может ничего сказать, просто кивает и принимает сторону «на потом». Сережа снова уходит молчаливо, без ответов на все вопросы, которые он держит у себя в шкафу, как запылённого скелета.

***

— Ты шарф снова не взял? — Сергей выходит за Иваном. Кучерявый поджигает никотиновую палочку и выглядит так, будто он и есть тот первый прохожий, у которого хочется попросить сигарету.       Иван прячет руки в карманы пальто и снова сводит брови к переносице, когда питерский ветер разбрасывает челку по лицу и загораживает вид на дверь кофейни и самого Пешкова, который только хмыкнул и зажал сигарету губами.       Снова лёгкие прикосновения тех же трёх фаланг, которые разгребают чужие волосы, будто родные. Пешков приподнимает уголок губ так, что хочется снова считать минуты, искать ответ на такие эмоции: всё тело начинает покрываться мурашками, глаза расширяются так, чтобы забрать эту «звезду» себе — ярко и красиво, слишком хорошо. Закидывает пряди назад, к другим волосам, и тянется к своему шарфу, где написано «the preference is in you» белым шрифтом. Снимает ткань с шеи и перекидывает через чужую голову, где запах молока по-прежнему держится с утра, задевает волосы, прикрывает шею одной стороной, потом другой — тепло. — У меня всё хорошо.       Кидает эти слова прямо в лицо светло-русому студенту и тот лишь приоткрывает губы, уже не морщась от волос, что снова спали на глаза. Иван стоит перед заведением пару минут, потом уткнувшись в чёрный шарф, начинает свой путь к дому, попутно обдумывая всё, что было.