Бессонница

Воздух, насыщенный потом и пеплом, прожигает лёгкие, не давая вдохнуть полной грудью. Копьё как продолжение руки, острое, быстрое, почти незаметное для противников, обгоняет даже мысли своего владельца. Он кружится в смертоносном танце, оставляя после себя только тела поверженных демонов. У боя нет начала. У боя нет конца. Босациус. Индариас. Бонанас. Меногиас. Силуэты других якс ярко вспыхивают и один за одним исчезают. Они бросают его. Оставляют одного доживать свой век в попытках совладать с тьмой. — Ала-ту-у-ус! — кто-то надрывно кричит его имя, и, едва смолкло эхо последнего протяжного звука, как всё исчезает. Он открыл глаза. Руки рефлекторно сжались на древке копья, ожидая нападения. Постоялый двор безмятежно дремал: серебристый серп луны безразлично заглядывал в его комнату; где-то внизу стрекотали сверчки, гулко ухали ночные птицы. Постояльцы, даже любители посидеть за столиками допоздна, подманивая на свет лампы ночных насекомых, уже давно разбрелись по своим комнатам и сладко спали, не ощущая ни намёка на опасность. Да и никакого реального повода для волнений у них и не было. Но куда ему спрятаться от собственной головы? Он давно не помнил, когда полноценно высыпался. Стоило только прикрыть веки, как в голове тут же возникали картины былых и ещё не прожитых сражений. Сердце колотилось рвано, резко, бешено, предвкушая битву, а в ушах приливным шепотом шумела кровь. Он знал единственный способ борьбы с бессонницей — всецело поддаться её власти, подчиниться зуду в ладонях, требующему от него действия. Ночь пахла принесённой с холмов солью и надвигающейся грозой. Смахнув липкий холодный пот со лба, он встал со своей постели и с лёгкостью перемахнул через оконную раму, подставляя лицо потокам воздуха. Тростниковые острова не нуждались в патрулировании и защите от возможных угроз — но в них отчаянно нуждался он сам, дитя бесконечной войны, не находящий себе места в мире. Выслеживание монстров увлекло его, заставив забыть о реальности; только ощутив на лице прохладную дождевую воду наконец-то догнавшей его грозы, он заметил, что дошёл почти до границы с Мондштадтом. Он не особенно любил покидать пределы Ли Юэ: после привычных каменных пиков царство ветров и свободы оглушало его пространством, заставляло чувствовать себя лёгкой мишенью для нападения и вынуждало постоянно озираться в поисках укрытия. Бросив копьё на влажную потемневшую землю, он устало опустился на плоский булыжник и спрятал лицо в ладонях. Несмотря на усталость, пронзающую каждую клеточку его тела, сна, сулившего ему кратковременное облегчение, не было. И тут, сквозь пелену дождя, он услышал что-то, что выбивалось из привычной картины ночи: что-то неестественное, чуждое его миру, и вместе с этим невыносимо прекрасное. Музыку. Тихие мелодичные переливы доносились откуда-то из-под земли, сквозь каменную толщу. Иррационально, абсолютно нелепо, непривычно, но так пронзительно, что его сердце жалобно сжалось в груди. Ошеломлённый нахлынувшими эмоциями, он медленно побрёл вдоль утёса, пока не наткнулся на еле заметную щель в скале, куда с трудом мог протиснуться человек. Звуки разлетались именно оттуда. Разум подсказывал ему не расслабляться, ожидать подвоха, ловушки, рассчитанной на наивных путников, заплутавших на ночной дороге… Но всегда верное чутьё сейчас молчало, вернее, вопреки доводам рассудка, рвалось туда, внутрь, где невидимый пока ещё музыкант пел ему его боль, пел его жизнь и смерть, пел его одиночество и тоску, вплетая в мелодию ноту за нотой всю историю его жизни, полную трагедий и сожалений, идеально попадая в ритм биения его сердца. На секунду ему показалось, что он ослеп. Своды пещеры сверкали всполохами тысяч и тысяч прозрачно-голубых кристаллов, ловивших острыми гранями переливы небольшого подземного озерца. В его центре на небольшом островке вопреки всякой логике росло ветвистое дерево с белой как снег корой и тёмно-бордовыми листьями, бросавшими тень на хрупкую фигуру, примостившуюся у корней. Ловкие пальцы барда перебирали струны не глядя, а ресницы на его прикрытых глазах чуть подрагивали в такт льющейся музыке. Сяо замер, затаил дыхание, не желая выдавать своё присутствие и тем самым портить магию этого странного момента. Он прислонился к холодному камню и бесшумно опустился на землю, как заворожённый глядя на чудо рождения музыки. Губы барда тронула лёгкая улыбка; он лишь немного скосил взгляд в угол, где затаился якса, и вновь обратился в мелодию. Но теперь её рисунок неуловимо изменился: на передний план вышла новая, до этого незнакомая Сяо нота, отзывавшаяся в его душе непонятным теплом и… светом, заставляющим его внутреннюю тьму медленно, недовольно, но отступать, а веки тяжелеть и наливаться спасительным сном. Но даже во сне он слышал её так же отчётливо. Пробившийся через щель в своде пещеры солнечный луч лизнул кожу на лице, отчего Сяо сощурился и недовольно зашипел. Чья-то ладонь легонько коснулась его щеки, смахивая остатки сна — спокойного, наконец-то. Якса открыл глаза, но рядом уже никого не было. Только фантомное ощущение чужого прикосновения и прочно засевшая в голове мелодия убеждали его в том, что всё это ему не пригрезилось.