Мне было страшно

Стайлз боится. Вся эта заварушка с отелем и внезапным списком возможных смертников не пахнет ничем хорошим. Точнее, очень даже пахнет — жжëной плотью, кровью; гремит в ушах яростным рыком оборотней, что приходят в себя после попытки самоубийства. Стайлз боится — беты сходят с ума, а их — его, Лидии и Эллисон — сил кажется недостаточно. Они еле успевают прийти каждому на помощь. И то, чуть ли не в самый последний момент, когда уже нужно действовать решительно, обжигая оборотней всем до чего только додумаются, благо, Итан невольно дал подсказку, что делать, чтобы привести их в чувства. — Я принесу оставшиеся факела из автобуса. — тараторит он и спешит к машине, когда узнаёт, что Арджент никак не может найти Скотта. И к гадалке не ходи, ясно и так: МакКолл— следующий. Вот только забрать искомое не удаётся. Скотт каким-то образом сумел добрался до сигнальных факелов раньше. Стайлз боится. Нет, не так. Он боялся, когда чертовщина только начала происходить и даже после, когда они поняли, что же именно влияет на мохнатых друзей. Он боялся. Но когда он обходит мокрого МакКолла по кругу — вылитая жидкость была свежей, она стекала по волосам на лицо и шею, капала оттуда на одежду, мгновенно пропитываясь — когда видит полупустую канистру бензина и зажжëнный факел в руке, когда замечает пустой, безжизненный взгляд — его накрывает отчаянной волной паники и леденящего ужаса. Потому что Скотт, что стоит перед ним, не выглядит как тот, до кого можно достучаться. Не тот, кого можно остановить от роковой ошибки огнём. Он отравлен волчьим аконитом и совершенно не слышит их, погрязая в собственной тьме. — Скотт, выслушай меня, ладно? — тихо молит Стайлз, слегка приподнимая раскрытые ладони. Не может просто больше молчать, наблюдая за бессильными попытками Эллисон переубедить оборотня — от этого собственное бездействие делало в сотни раз больнее, посылая табун неприятных мурашек по коже, — пойми, это не ты. Кто-то проник в твой разум и командует тобой. Понимаешь? — А если это не так? А может, это я сам? — так же негромко возражают ему. — Может, то, что я собираюсь сделать… Это лучшее, что я могу сделать для всех? По телу альфы проходит мелкая дрожь, а дыхание сбивается, из-за чего он на секунду сжимает зубы. Сердце Стилински пропускает глухие удары где-то далеко за грудной клеткой — отзывается болью, горчит на языке, когда беспомощность и полыхающее отчаянье в родных годами глаз вспыхивает ярче. — Всё началось с той ночи, когда я был укушен… Ты помнишь, кем мы были? Ты и я? — тем временем продолжает Скотт. Вопрос риторический, но Стайлз всё равно кивает головой, прикрывая глаза, что неожиданно щиплет. — Мы были никем. Никому ненужные, не умеющие играть в лакросс. Мы были никто… И звать нас никак. Альфа вновь ненадолго замолкает, а рука, которой он держит факел, сжимается крепче — действие вроде обычное, но именно оно намекает Стилински, что МакКолл сейчас начнёт действовать решительнее, даже раньше, чем он успевает это озвучить, поднимая на него серьёзный, тяжёлый взгляд: — Возможно, я снова должен стать никем. Для всех. — Скотт, выслушай меня, ладно? — Стайлз умоляюще глядит на друга, пытаясь подобрать слова, которые смогли бы его остановить. — Ты не никто. Пойми, ты… Скотт, ты мой лучший друг. И ты мне нужен. Слова даются с трудом — озябшее сердце сжимается в тревоге, губы пересыхают, язык во рту как наждачка, но подросток продолжает, несмотря ни на что. Потому что всё ещё верит, что Скотт его услышит. Стайлз всегда в него верит. Он жмурится жалостливо, от чего одна слеза всё же срывается, одиноко расчерчивая щëку до самого подбородка, прикусывает губу на секунду — надо же. Хоть и кажется, что сейчас самый наилучший момент для внезапного признания в многолетних чувствах — Стайлз даже перед лицом смертного одра не может найти слов для этого. Он просто н-е-м-о-ж-е-т, решаясь, видимо, унести секрет на тот свет: — Ты мне как брат. Поэтому… — Стилински осторожно, шаг за шагом, в физическом и переносном смысле, приближается всё ближе и ближе. — Если собираешься это сделать, тогда ты должен взять меня с собой. Он делает последний широкий шаг — и подошва кед касается бензина. Стайлза всего трясёт, но он стоит перед альфой, пытаясь не перевести взгляд на лужу под ногами, что может вспыхнуть от одного неосторожного прикосновения пламени. Ему до первобытного страшно, но вовсе не из-за возможной, в какой-то степени, нелепой смерти. А потому что он боится не успеть. Что друг не станет слушать, что аконит быстрее затуманит его разум безразличием, вынудив отпустить красное пламя. Поэтому он крепко хватается за сигнальный факел поверх ледяной руки друга, пока тот ещё ведёт внутреннюю борьбу, пытаясь разжать хватку. Скотт только смотрит ему в глаза и так же дрожит — всё понимает. Когда факел всё же выскальзывает из чужой руки, Стилински его тут же плавным движением подальше отбрасывает. Скотт хочет что-то сказать — его трясёт ещё сильнее, чем раньше, как в лихорадке. А потом он вдруг цепляется за плечо Стайлза. Не агрессивно — беспомощно. Пальцы впиваются в ткань толстовки, и Стайлз чувствует, как они всё ещё ледяные. Но хватка — живая. Опасность кажется минует, но Лидия налетает на них резко, словно из ниоткуда, а затем раздаётся оглушительный взрыв, заставляющий инстинктивно схватить альфу в объятии, как бы намекая — всё ещё впереди.

***

Девушки не решаются остаться ночевать в «адской» гостинице, в то время как остальные сверхъестественные подростки уже спокойно спали. Стайлз и Скотт так же всё же решили вернуться к себе в номер после того, как помогли им донести вещи до автобуса. И всё это время между ними витает неловкая тишина, которую хоть ножом режь. Кажется, так им неловко рядом друг с другом не было никогда. Стилински, если честно, даже не знает чего хочет больше — завалиться на свою кровать или всё же хоть как-то разбавить ситуацию. Потому что ему всё ещё страшно. Что это всё сон, что они не успели, и что Скотт всё же смог совершить акт самоубийства на той чëртовой парковке, поддавшись отравлению. Что когда он откроет глаза, в номере кроме него никого не будет, что он навсегда останется один. Подросток всё же валится спиной на кровать, но не свою, тут же прикрывая глаза ладонью. Он не видит, но, судя по шагам, МакКолл уже подошёл ближе. Ощущение чужого обеспокоенно-виноватого взгляда, заставляет слегка сместиться на покрывале, давая место. Скотт не дурак, каким иногда может казаться, поэтому, так же сохраняя молчание, укладывается рядом на бок. Стайлз наконец отнимает ладонь от глаз и поворачивается к нему лицом. Видок у него явно не очень, а ещё ему почему-то очень сильно хочется плакать, из-за чего он сжимает губы в тонкую бледную полоску. МакКолл выдыхает рвано и в порыве касается его виска кончиками пальцев. Они горячие, а не как совсем недавно на улице безумно холодные, безжизненные. Подросток видит себя в карих глазах напротив, в то время как альфа, не встретив сопротивления, продолжает. Он полностью укладывает ладонь ему на щëку, поглаживает большим пальцем, а сам будто придвигается ближе. Нет, он на самом деле придвигается — их носы почти соприкасаются: теплые выдохи греют кожу, опаляют губы, и это буквально сводит с ума. Мысли разом исчезают, страх разжимает тиски, даруя возможность вдохнуть полной грудью, в голове становится тихо и пусто. Хочется прикоснуться к нему поцелуем, провести языком по сомкнутым губам, заставляя впустить, и почувствовать. Почувствовать, что они оба всë ещё живы. Но Скотт целует первым. Первый поцелуй получается немного неловким — Стайлз, как бы ни хотел, ещё слишком зажат и взволнован, чтобы открыться навстречу новым волнующим ощущениям: происходящее было чем-то слишком ярким, неожиданным, и он просто не мог так быстро совладать с переполняющими чувствами. И всё же он поддаëтся навстречу, охотно целуя в ответ, потому что именно этого он хотел очень, очень давно, и эмоциональные качели выжимают из него всё, что только можно. Нет сил на анализ, он едва ли не впервые в жизни выбирает просто не думать, отдавшись чувствам. И Это… Это потрясающе. Измученное неизвестными ожиданиями сердце то замирает, то срывается в галоп, а голова начинает кружиться почти невыносимо, но всё меркнет на фоне того, как ощущаются чужие губы, когда Стайлз проводит по ним языком, целует в уголок. Горячие руки взлетают к его волосам, зарываются в них, притягивая ближе. Стайлз выдыхает тяжелее, откидывает голову на покрывало, и в открывшуюся шею, туда, где бьётся под кожей пульс, следует лёгкий укус. Скотт вылизывает открытые участки кожи, ласкает везде, куда может дотянуться. А потом, не задумываясь, одним лёгким и ненавязчивым, а от того и невероятно влекущим движением переворачивает их, и Стайлз оказывается сверху, тут же усаживаясь альфе на бёдра, а его согнутые коленки упираются в матрац, на котором они лежали, по обеим сторонам от партнёра. Подросток хватается руками крепче за плечи и вжимается тазом в чужой живот, отчего МакКолл жарко выдыхает ему в ухо. Оборотень прокладывает языком влажную дорожку вниз по его шее, царапает зубами кожу, толкается бёдрами, имитируя соитие, а одной рукой забирается Стайлзу под футболку, прижимая ладонь к твёрдому животу. Человек отзеркаливает движения, но ему неудобно, поэтому он хватается за полы чужой одежды и стягивает ту через голову, вновь прижимаясь ближе — благо, МакКолл прихватывает его под бедра, помогая тереться. Потому что у Стайлза встало, наверное, ещё в тот момент, когда его поцеловали. Джинсы неприятно сковывают возбуждение обоих, но они уже не могут остановиться — ведь тела напряжены и горят, а сбившееся дыхание и непроизвольные стоны превращают поцелуи во что-то дикое и непонятное. Скотт видит прикрытые глаза и целует дрожащие веки, толкаясь особенно сильно, ещё больше усиливая трение и контакт двух тел насколько позволяет положение, отчего Стайлз раскрывает рот от многократно усилившегося возбуждения. — Скотт… Скотт... Скотти, — и он так сладостно поскуливает, тяжело дыша и пытаясь сжать его короткие волосы в кулаке, елозит, толкается ему в живот совершенно бесконтрольно, что оборотню хочется сделать как можно больше, лишь бы продлить этот момент. Ведь он никогда о подобном и мечтать не мог. Стилински тёплый, мягкий и податливый — так и хочется впитать его в себя, поглотить целиком. Но друг уже на пределе — сказывается первый опыт и всё произошедшее — и он понимает, что тому нужна помощь. — Давай, давай, Стайлз, — шепчет он сбивчиво, закусывая чужую мочку уха, — кончи для меня. То, как звучит собственное имя, становится тем, что требуется: удовольствие оказывается на пике, и мир перед глазами взрывается — Стайлз слушается, выгибаясь особенно сильно, громко выстанывая-выскуливая чужое имя и откидывая голову, подставляя шею. Скотт не теряя времени мягко касается губами его горла, оставляя засос и тут же проводя языком по багряной отметине. Он чувствует лоб, уткнувшийся в плечо, и думает лишь о том, как хочет больше всего на свете, чтобы сын шерифа опустил руку вниз. И либо Стайлз чувствует его желание, либо ощущает бёдрами незаконченность произошедшего, но он действительно опускает руку ему на член, проводя пару раз, насколько позволяет ткань, чего оборотню хватает с лихвой. Они так и размещаются на одной кровати, лицом друг к другу, утомившиеся, но продолжающие обмениваться успокаивающими прикосновениями и поцелуями, когда Стайлз дрожащим голосом рассказывает о своём беспокойстве, переживании за альфу. Своём страхе, что навевает на него, ведь от МакКолла до сих пор пахнет бензином, несмотря на душ. И пусть на утро страх ещё может отдавать горьким привкусом аконита где-то внутри — что всё это может быть разрушено в одно мгновение из-за опасностей, поджидающих их в будущем — но лёгкие улыбки и аккуратно касающиеся уголков губ поцелуи способны заглушить его. И на утро они проснутся. Оба.