Я убил Пересмешника

             

Эр, округ Саут-Эршир, Шотландия Наше время

       В этом году осень выдалась необыкновенно холодной даже при условии, что солнце в капризном Глазго выкатывалось из-за туч неожиданно чаще, чем появлялась мерзкая колючая морось. Чонгук ненавидел это время года: сначала из-за интерната, где приходилось пахать ради отличных баллов и безупречной репутации, потом из-за полицейской академии — каждый год, тем более вдали от семьи, был вдвойне тяжелее предыдущего, — а сейчас просто потому, что осенью вся преступность как будто разом входила в более активную фазу, и с работы удавалось уходить в лучшем случае ближе к ночи. В столице переживать непогоду, длящуюся круглый год, было гораздо проще: в квартире, которую он снимал, был обогреватель и все необходимые удобства вроде неограниченных запасов кофе и тёплых свитеров. Да и до участка было рукой подать, не нужно ползти по размытым от дождей дорогам, стоять в пробках и скрипеть зубами, когда Сокджин, не терпящий опозданий, в очередной раз тряс бы планшетом и бросал нервное «‎клянусь, я уволю этого придурка сегодня же!». Чонгук бросил незаинтересованный взгляд на дату на экране телефона. — Клянёшься уже почти два года. Когда решишься? — Я всё ещё не теряю надежды на чудо, что он не испортит нам рабочий день. «Этим придурком» был его молодой ассистент, Кевин Нэш-младший. Будучи старшим инспектором и руководителем целого независимого подразделения, Сокджин имел возможность нанять себе кого и когда угодно, но уже на протяжении четырёх лет терпел чужую рассеянность и несобранность. И всё из-за того, что Нэш-старший — его непосредственный начальник, суперинтендант местной полиции. — Как этот придурок собирается работать в штабе с таким уровнем безответственности, да ещё и при таком отце. Мне бы его связи, я был бы личным псом Королевы... — со стороны Чонгука раздалось подобие смешка. — Мы опаздываем на пятьдесят минут, только подумай. Пятьдесят чёртовых... — У меня часы перед носом, — его тираду кратко прервали. Дождь, барабанящий по лобовому стеклу, вынудил особенно сосредоточиться на дороге. — Если ты думаешь, что этот несчастный стаканчик от кофе виноват в нашем опоздании, хочу тебя расстроить. Сокджин, наконец, перестал стучать давно опустевшей картонкой по дипломату и всё же смял ту в кулаке. Настроение было паршивым с самого пробуждения: оказался выдернут из тёплой постели аж за три часа до будильника, не успел отвезти дочь в школу, а вместо полноценного завтрака перехватил только кислый кофе из автомата в участке и в завершении выместил гнев на ассистента. Но, если быть честным... это утро мало отличалось от остальных в его жизни. Дорога до Эра обычно занимала каких-то сорок минут, в худшем — чуть больше часа, если проехаться по пробкам или попасть на дорожные работы. В Шотландии Чонгук давно не турист, но в этой глуши ещё не был. Не мудрено, кроме как «‎слушать истории местных про Бёрнса и наматывать круги по безлюдным пляжам»‎ там толком делать нечего. Конечно, именно сегодня, в и без того суетной день, все карты легли против: ассистент подвёл и перепутал адреса, светофоры, обозлившись, один за одним загорались красным ровно перед его чёрной фурией-камаро, а дороги пригорода хорошенько размыло дождём, с которым дворники уже не справлялись. Ворчащий на ухо Сокджин напрягал ещё больше, хотя, казалось бы, пятьдесят минут всё равно были упущены. — Волнуешься? — Должен? — В какой-то степени? — Сокджин добродушно дёрнул краем губ, разглядывая его сосредоточенный профиль, не выражавший ничего, кроме озабоченности дорогой. — Мы давно не выезжали на дела лично. Штаб, офис, бумажки… А тут — реальный мир. А ты наверняка скучал по этой грязи. Уголки его сухих губ слегка дёрнулись. Его правда. В какой-то момент Чонгук действительно подумал, что полиция больше не нуждалась в услугах Бюро, и вскоре, если появилась бы нужда задержаться здесь, ему пришлось бы либо пытаться прогрызть себе место в штабе (что едва ли возможно для иностранца), либо свернуть деятельность и вернуться домой, в Корею. Ни один расклад его, кстати, не устраивал. — Странно, что они доверили его нам полностью. — Ну, не то чтобы это случилось с пустого места... — Я знал. — А я знал, что ты заинтересуешься. Конечно, как бы Чонгук не старался, даже скупая нервозность будут заметны тому, с кем он находился рядом ежедневно. Тому, кто, вообще-то, слыл чертовски успешным следователем, сумевшим завоевать доверие на государственном уровне в чужой стране. По совместительству, Ким Сокджин был его давним другом: ещё их отцы учились в одном университете. Если бы не он, Чонгук вряд ли вообще переехал бы сюда, и не то чтобы это было мечтой или целью всей его жизни, но так сложились обстоятельства. Он обязан ему многим. — Не говори, что это было зря. Всё равно не поверю, — снова завёл шарманку, но Чонгук не выглядел так, словно был намерен продолжить разговор. — Ты ведь не можешь и не будешь сидеть без дела. А каждодневные мелкие кражи и разбои только скорее спровоцируют тебя сложить погоны, уж я-то знаю, что это такое... Как только информационная база оживилась посреди ночи, Чонгук, подбивавший последние отчёты, никак не ожидал получить запрос на личный выезд, да ещё и куда — на полноценное убийство. Это случилось пару часов назад: он, как обычно, задержался на рабочем месте, решив уже не ехать домой и провести положенные четыре часа до начала смены на диване. Поэтому времени обдумать произошедшее не было, лишний раз спустить себя на землю — тоже. В нём играла растущая в геометрической прогрессии нервозность — та особенно обострилась за последние пару лет. Хотелось действовать. Уснуть он так и не смог, хотя Сокджин настоятельно рекомендовал поспать хотя бы час, захватить завтрак и отправиться на место в лучшей форме, потому что «‎ты мне живым и соображающим нужен». Пока ждал начальство, бродил по пустому отделу в темноте, изредка заглядывая в окна, где чужой город видел седьмой сон; нарезал круги по кабинету, педантично расставляя рабочие папки в алфавитном порядке, чтобы создать иллюзию контроля над ситуацией, и в сотый раз обновлял базу, надеясь, что придёт что-нибудь ещё. В горло ничего не лезло — ни кофе, который обычно хлестал кружками, ни, тем более, еда. Даже сигареты разом опротивели: курить Чонгук (официально) бросил пару лет назад, но на случай срыва рядом всегда покоилась пачка. Он, постоянно тестируя себя на прочность, привык держать своих врагов как можно ближе. Сегодня появилось стойкое предчувствие, что они будут как нельзя кстати. — После осмотра и ознакомления с первичкой поедешь в гостиницу, я снял тебе номер. — У меня есть, где спать, — грубоватая манера общения была с ним столько, сколько они были знакомы. — В Глазго — да, ничего такая квартира, но ремонт там отвратный, как в склепе, — подколол Сокджин за непрекрытый аскетизм и любовь к мраку, который лично его порядком пугал: у него в квартире постоянно яблоку было негде упасть из-за вечно разбросанных игрушек и беспорядка. Быть отцом-одиночкой не так уж и просто. — Я не знаю, на сколько затянется это дело, но объём работы предстоит большой. Нэш выделил всего пару кадров инспекции, которые помогут с допросами и сбором причитающегося. Предполагаю, придётся попотеть, а для этого нужно сначала поспать. — Я в порядке. — Не сомневаюсь, но геройство оставь при себе. Он был прав: ехать за рулём после бессонной ночи и обследования места преступления — дурная идея. Вряд ли его состояние позволило бы сесть за руль и не въехать в ближайший столб. Машину было бы жаль. — Я надеюсь, номер хотя бы с видом на пляж? — Знаешь, как-то не было времени выбирать для тебя вид из окна. — Ну и зря. Запомни на будущее: я люблю, когда за окном есть, на что посмотреть. — Медитируешь, сидя на подоконнике? — Сублимирую. — А я-то думаю, почему ты в последнее время такой подобревший... Чонгук не ответил, вернув тяжёлый взгляд на дорогу. Они снова погрузились в тишину: Сокджин молча читал документы, изредка с плохо скрываемым раздражением поглядывая на размытые дождём аллеи пригорода, на струящиеся один за другим туманные холмы. Чонгук же представлял, как сладко будет, когда голова упадёт на подушку, забыв каждую секунду бесконечного дня. — Что прислал Нэш? — Болван оформил всё, как будто впервые, — Сокджин пробежался стилусом вдоль вороха записей на экране планшета. — Погибший — коренной британец, тридцать два года, холост, детей нет. Четыре года преподавал здесь, гуманитарные науки, вся эта милая чепуха. Здесь есть ещё немного по личному делу, почитаешь на досуге. Предварительная причина смерти — пулевое грудной клетки, но тело пока не увозили, ждут нас. Местная полиция уже поставила самоубийство. — Уже? — Никто не хочет работать. — Почему самоубийство? — Револьвер в правой руке — он был правшой, поза — «классическое самоубийство». — Револьвер? — прервал его Чонгук. — Ну, эти учителя гуманитарных наук... — Допустим, но перечисленное не даёт основания заявлять о том, что это самоубийство. Тело можно положить как угодно, хоть в собственную постель. — Неужели я настолько плох, что мои же подчинённые запрещают мне мыслить вслух? — с наигранным возмущением вздохнул Сокджин. — Просто хочу, чтобы ты не забывал: не всегда нужно изобретать велосипед. У Чонгука действительно был минус (на самом деле, один из множества, которые ему удалось приметить за время их совместной работы): он всегда слишком много думал. — Где нашли тело? — В «белой комнате». Местные так называют один из корпусов. На первом этаже — студенческие классы, а на втором пара профессорских офисов. Как раз там и был офис этого социолога. — Надеюсь, не студенты? — Охрана. — Суицид посреди школы? Смело. Сокджину нравилось работать с Чонгуком: настолько ответственных и верных своему делу людей он за свою карьеру ещё не встречал; людей, готовых отдавать себя на растерзание работе двадцать пять на восемь, не позволяя упустить ни клочка информации. В этом был весь Чонгук столько, сколько он его знал. Но за последние годы тот особенно охладел к жизни вне своего кабинета, существуя по маршруту квартира-работа-квартира, не зная ничего, кроме статуса текущих дел под своим контролем, и отдавая предпочтение непродолжительным связям без лишних сантиментов. Можно было разбудить его посреди ночи и спросить, когда день рождения его младшего брата и сколько ножевых было у парня из круглосуточного магазина. Сокджин готов поклясться — Чонгук задумался бы только над первым вопросом. Они не раз поднимали тему семьи: Чонгуку уже тридцать пять, необходимость не то чтобы наступала на пятки, — она настойчиво и ревниво стучала кулаками в дверь, пытаясь вразумить, но стоило ему взглянуть в её сторону, поджимала лапы и, спрятав хвост, скрывалась с глаз. Чонгук не видел себя ни любящим мужем, ни заботливым отцом — в данный период не было рядом такого человека, которому он мог бы позволить делить с собой не только кровать, но и целую жизнь. Несмотря на это, он по-настоящему любил с искренним неподдельным ребячеством проводить время с Джиын, дочерью Сокджина. Иногда было стойкое ощущение, что дядя Гук для неё затмевал собственного отца. Чонгуку было так комфортно. Ритм его жизни не давал времени на то, чтобы остановиться, а постоянно мчаться куда-то было жизненно необходимо. Когда машина притормозила у витиеватых ворот, раскрытых нараспашку из-за нескольких полицейских автомобилей, что с раннего утра толпились у подножия Академии имени Роберта Бёрнса, Сокджин скорее поспешил выйти на улицу и поприветствовать местных коллег. Чонгук, захватив дипломат, вышел следом, омрачив своим присутствием лица знакомых. Несмотря на тёплое пальто, он поёжился: на улице стоял холод мокрого осеннего утра, который бесцеремонно просачивался даже под водолазку. Провинция определённо была не для него, особенно такая — затерянная далеко в лесах, отданная во власть мороси и ветра, пропитанная солью, апатией и измором. Всё здесь увязло в безмолвии. Академия имени Бёрнса, являвшаяся одним из самых старых и престижных учебных заведений в округе Глазго, находилась вдали от города, будто бы в специально отведённом для неё укромном месте, прикрытым вуалью тумана: вокруг не было ничего лишнего, что могло бы отвлекать студентов от учёбы. Её окружала лесная местность, но как только ограда из ныне жёлтых деревьев заканчивалась, на глаза показывались выложенные песком аллеи, заботливо подстриженные фигурные кусты, несколько аккуратных прудов и серовато-бежевые корпуса академии, которые по красоте вполне могли бы состязаться с замками Эдинбурга. Над главным зданием возвышалась громадная, но в то же время изящная пристройка с большими часами, которые сейчас показывали без пятнадцати девять. Каких-то пятнадцать минут, и вся округа всколыхнётся от грохота, который сегодня будет казаться студентам особо угнетающим: не каждый день вместо занятий оказываешься запертым в общежитии из-за того, что твоего профессора нашли мёртвым в собственном учебном корпусе. — Инспектор!.. — О, даже этот сукин сын уже здесь, — выгурался сквозь зубы Сокджин, заметив, как по вычищенной брусчатке к ним спешит Кевин в ветровке нараспашку. — Какой стыд, твою маму... — Держи себя в руках, — Чонгук, идущий следом, криво усмехнулся и спрятал руки в кожаные перчатки. — Вообще-то, это тебя я хотел попросить об этом, — внезапно притормозив, Сокджин оглянулся, и в глазах его, вопреки расслабленному настрою Чонгука, заблестела серьёзность. — Не вредничай и не разнеси мне их контору. А то вообще останемся без дел. — Я не виноват, что мы вынуждены работать с идиотами. — Пока что у этих идиотов больше полномочий, чем у нас с тобой, вместе взятых. Ты меня услышал. Услышал, конечно. Согласился — едва ли. С Чонгуком бывало тяжело и очень даже часто. В нём было мало изъянов с профессиональной точки зрения — даже в Национальной полиции неоднократно выделяли качественную и своевременную работу, когда дела велись под его контролем. Но, при всём этом, Чонгук был крайне упрямым, своенравным, не терпящим чужих указаний, не готовым работать по чужим уставам и слушающим только себя любимого; порой замкнутым, грубым, прямолинейным настолько, что люди попросту отказывались с ним кооперировать. Сокджину хватило бы вечности перечислять характеристики, которые не раз усложняли сотрудничество с его одарённым, но чрезвычайно неудобным подопечным. Пока Сокджин любезно взял весь официоз на себя и принялся за общение с местной полицией, Чонгук сосредоточился на работе. Сейчас его не должно было волновать ничего, кроме тела, по-прежнему замершего на залитом кровью мраморе «белой комнаты», и всех, каким-то образом причастных к случившемуся. Пока они, ведомые местными, направлялись вглубь академии, он не переставал цепляться изучающим взглядом за лица, попадавшиеся по пути — в основном, это были сотрудники оперативной группы, — а те спешно отводили глаза куда угодно, лишь бы не на него: не выдерживали всепроникающего взгляда, что непременно оставлял тягостный осадок. Выложенные камнем и песком аллеи и пронизанные ветром коридоры академии привели их в самое сердце, туда, где уже скопились полицейские во главе с инспекцией. В остальном в округе стояла непривычная этому месту тишина, одинокие унылые тёмные башни корпусов не содрагались от топота и голосов, когда стучали набатом часы; по залам не носились студенты, а без них это место казалось совсем уж картинным и ненастоящим. У «белой комнаты», которая, на самом-то деле, называлась «корпус III: общественные науки», ожидаемо толпилось больше всего людей. — Вы, должно быть, инспектор Ким? Чонгук не сразу понял, что до ужаса мягкий и умертвляющий голос обратился именно к нему. Прежде чем огорчить негативным ответом, Чонгук непозволительно долго оглядывал мужчину с ног до головы, задержав взгляд на вычищенных до блеска туфлях с квадратным носом. Незнакомец прицокнул каблуком, подходя ближе, что заставило пристальный взгляд поползти выше. На его широкие плечи был небрежно накинут длинный плащ-пальто, белая рубашка, которой явно не хватало галстука, была чуть помята, хотя он не был похож на человека, позволяющего себе небрежность, — торопился. Впрочем, это не самое гениальное умозаключение в текущих обстоятельствах. Мужчина протянул ему широкую ладонь. — Инспектор Чон, — и он пожал ту в ответ. — Не могу сказать, что знакомство приятное, но рад, что вы безопасно добрались до нас в такую непогоду. Незнакомец смерил его не менее серьёзным взглядом, намекнув, что разглядывать его можно было бы менее очевидно. Признаться, тот словно сошёл с картины: у него был крайне аккуратный профиль, выраженный прямым носом, на котором покоились тонкие ректанглы; безупречно уложенные чёрные волосы и аккуратные брови, заломанные сосредоточенностью. Тёмные глаза удивительным образом умудрялись улыбаться и оставаться предельно невозмутимыми, даже в тот момент, когда за спиной Чонгука выросла тень Сокджина. — Меня зовут Тео Фаустус, — представился, наконец, он. — Я ректор академии. Мужчина выглядел молодо для такой должности в таком месте: скорее всего, Фаустус — ровесник Сокджина, обоим слегка за сорок. — Старший инспектор Бюро уголовных расследований независимого подразделения полиции Ким Сокджин, — протараторив набор слов, которые вряд ли имели вес для ректора, он посветил удостоверением. Так и произошло: Фаустус не взглянул в раскрытую книжку, только отступил назад, чтобы позволить инспекторам пройти вглубь зала. — Можно просто инспектор Ким. Я и мой старший сотрудник, инспектор Чон, будем заниматься расследованием вашего дела. — Рад слышать. Чонгук, оторвав тяжёлый взгляд от бесконечных пронумерованных карточек вещественных доказательств, которыми был усеян буквально каждый метр за оградой, посмотрел на ректора. Тот не сдвинулся с места, словно от него здесь тоже что-то зависело. Путь к месту преступления ему вовремя преградил полицейский. — Тело обнаружила охрана? — Чонгук обратился как раз к нему. — Именно так. Он вручил ему тонкую папку: в руках оказались записи с первичной информацией. Чонгук пробежался напряжёнными глазами по строкам:

«...обнаружено сотрудником организации «***», осуществляющей охранную деятельность на территории Академии им. Роберта Бёрнса (далее: Академия). Тело обнаружено г-ном Саваром. После обнаружения в скором порядке связался с полицейским участком номер триста восемьдесят девять (административный центр округа Саут-Эршир), далее с постом охраны. Свидетель не покидал место происшествия до приезда оперативной группы...»

— Где сейчас находится господин Савар? — Ожидает допроса. — Изолируйте его и всех остальных свидетелей, кто был на территории кампуса сегодня ночью и утром, — Чонгук, сжав бумаги в руках, направился к сигнальной ленте. — Вас, господин Фаустус, это тоже касается. — Я хотел бы остаться, с вашего позволения. Я могу быть вам полезен. — Это не обсуждается, — он посмотрел на него так, словно говорил слишком очевидные вещи, чтобы не понять их с первого раза. — Мы встретимся с вами на допросе, там вы будете полезны, здесь — навряд ли. Поэтому покиньте место преступления. Фаустус задержал не менее требовательный взгляд на его мрачной фигуре, раздумывая, стоит ли возразить снова, но всё-таки попятился назад и вскоре оказался ведомым сотрудником полиции подальше отсюда.

«...во время осмотра был выявлен размер зала, являющегося местом преступления и располагающемся в левом крыле Академии (корпус III). Это просторное помещение почти прямоугольной формы. На момент происшествия имеющиеся окна, выходящие на правое крыло, были плотно закрыты; имеющиеся двери были заперты, но центральная дверь, ведущая во двор, была открыта настежь ключами, обнаруженными в метре от тела...»

«...пальцевых отпечатков пострадавшего в местности не обнаружено. Обнаружены контуры следов обуви, совпадающих с узорами обуви пострадавшего...»

Чонгук машинально вскинул голову, глазами ища те самые следы, о которых шла речь. Размытые, грязные из-за непогоды, они тянулись от самого входа, от той самой двери, что была не заперта, вплоть до тела.

«...руки естественно разведены в стороны. Левая нога вытянута, правая согнута в коленном суставе и отведена вправо. Тело лежит на спине, в трёх с половиной метрах от лестницы, посередине зала под стеклянным куполом... »

Чонгук нахмурил тёмные брови, рефлекторно вскинув голову к потолку, будто бы именно там хранились ответы хотя бы на пару его вопросов. Над ним возвышался большой стеклянный купол, выложенный выцветшими витражами, разглядеть которые в деталях было трудно — им точно больше пятидесяти лет. Он пригляделся, сощурив глаза. Что-то они напоминали, но что — вспомнить не получалось. Поэтому чёрными штрихами оставил пометки в своём ежедневнике, настолько толстом и растрёпанном, что кажется, словно тот был вдвое старше него самого. Сокджин дарил ему другой и даже не один, но после больше никогда их не видел.

«...на теле надеты: очки (из-за травмы и падения отлетели на полтора метра в правую сторону), шёлковый белый шарф, тщательно заправленная белая майка, чёрная футболка, две чёрные водолазки, чёрный утеплённый свитер, тёмно-синяя куртка...»

Сотрудники полиции расступились перед ним, и Чонгук оказался совсем рядом с контрольной сигнальной лентой, за которой его и тело профессора разделяла пара метров. На первый взгляд, ничего необычного: пострадавший лежал на спине с распростёртыми руками, в одной из которых покоился... револьвер. Он осторожно отогнул ленту, чтобы подойти ближе, и, не медля ни секунды, опустился мрачной тенью на корточки совсем рядом с телом. Бенджамин Хатт. Белый прежде шарф давно утонул в луже крови, растекшейся не так сильно, как могла бы: большую часть впитала в себя безразмерная куртка. Профессор выглядел несуразно. Чонгук понятия не имел, кем был этот Хатт при жизни, какие у него были вкусы, что нравилось носить, но у него появилось стойкое ощущение, что элементы одежды категорически не сочетались между собой. Обтягивающий свитер явно не был предназначен для того, чтобы под него пытались надеть и майку, и футболку, и две водолазки сразу, а куртка, кажется, вообще была снята с чужого плеча. «Не всегда нужно изобретать велосипед». Но разве кто-то в здравом уме будет носить начищенные дерби вместе со спортивной курткой? Утончённый элемент в виде шарфа тоже не вписывался в композицию. — Чонгук, недолго, — Сокджин привлёк внимание и подошёл ближе к ограждению. — Нужно передать его медикам. — Подождут. Он знал: все фотографии уже были сделаны, изучить место преступления со всех ракурсов не составило бы труда позже. Техникам заранее был выслан регламент, лично составленный Чонгуком, ведь по-другому работать ни за что бы не стал. Работу он всегда выполнял тщательно, поэтому и требования к сбору улик, ведению протокола и поведению оперативной группы на месте были соответствующе особыми и высокими — настолько, что многие не были готовы работать на условиях, цитата, инспекторишки из вторичного отдела. Чонгук сначала долго смотрел прямо перед собой, отпустив взгляд в пустоту, и усиленно думал о чём-то, а после принялся попутно оставлять заметки в своём дневнике. В нём была ещё одна проблема, которая в своё время заставила Сокджина помучиться, чтобы приспособиться к работе с ним: он много думал и рассуждал, но очень неохотно говорил. — Что видишь? — Что он отвратительно одевался, — Чонгук поддел кончиком ручки край чужой спортивной куртки, — и слишком хорошо стрелял для самоубийцы. Ну, либо провалялся здесь больше получаса, пока не умер от потери крови, в чём я сомневаюсь: выстрел чересчур точный. Думаю, стреляли вблизи, — обвёл той же ручкой место ранения, — либо он всё же сделал это сам. Смотря что скажут медики. — Продолжай. — Ты слышал о Катоне? — вдруг спросил он, вскинув голову. Сокджин выглядел озадаченным, что заставило тут же пояснить: — Катон Утический — римский политик — убил себя, потому что не хотел подчиняться власти. Когда случилось поражение республиканцев и была провозглашена диктатура Цезаря, он совершил самоубийство. Во имя государства. — И что это даёт в нашем случае? — Самоубийство Катона — типичный пример альтруистического самоубийства, когда человек совершает акт самопожертвования, — заключил Чонгук так, будто это самая очевидная вещь на свете для всех, кроме Ким Сокджина. — Такое, обычно добровольно, совершают политики, религиозные фанатики, военные — те, кто считают, что от них зависит нечто важное, или кто стремится искупить вину. И самый частый способ — именно огнестрельное оружие, которое оставит бóльшее количество следов в сравнении с тем же ножом. Ради драматизма. — Это пришло в твою голову после пары минут, проведённых рядом с трупом? Боюсь представить, что будет, если оставить тебя с ним наедине подольше. — Поищи в интернете «смерть Катона» и посмотри картинки, — игнорируя сомнение, которым свистел чужой голос, Чонгук снова вернулся к заметкам в дневнике, пока Сокджин не изрёк потерянное «и что?». — А теперь посмотри на потолок. Послушно вскинув голову к витражам, он сощурился, не в силах поверить в увиденное: с неба на него смотрела та же картина, что и с экрана планшета — Катон, упрямо срывавший пропитанные кровью повязки, которые ему наложил врач после попытки убить себя мечом. — Знаешь, иногда твои книжки бывают полезными, — с намёком на порой излишнюю подозрительность и любовь Чонгука к символизму, Сокджин озабоченно почесал затылок. — Обязательно запиши это. Эй, — обратился он к технику, — сфотографируй-ка потолок. — Пока это единственная зацепка, которая не позволяет мне исключить самоубийство. — Это отличная мысль, но я бы не держался за неё как за ориентир. Догадка плюс улика плюс теория не всегда равно готовая версия. — Такое не происходит просто так, — Чонгук провёл взглядом по собравшемуся складками свитеру, из-под которого неопрятно торчала футболка, а затем резво взглянул на следователя, мнущегося рядом с Сокджином. — Почему в протоколе нет записей про камеры? — Потому что их здесь нет. — В каком смысле? — Это очень старое учебное заведение, тем более в такой глуши, как наш Эр, до которого мало кому есть дело. У руководства... консервативные взгляды на безопасность, да и вообще: студентам и сотрудникам запрещено использовать телефоны, компьютеры и тому подобное, — вклинился в диалог местный полицейский. — Со слов ректора, это сделано для того, чтобы сохранить приватность студентов и не отвлекать их от учёбы. Об этом даже в брошюрах пишут. — Как в учебном заведении не может быть камер? — Очень просто, Чонгук, — Сокджин пожал плечами, глядя на тело. — Здесь не было никаких, по крайней мере, официально зарегистрированных инцидентов за последние лет пятьдесят, территория контролируется одним из лучших охранных предприятий страны. — Дай угадаю, а в стычках между учащимися виновного находят по тому, у кого тоньше кошелёк? — он потёр уставшие глаза и поднялся на ноги. Сокджин осмотрел его с ног до головы, затем снова посмотрел на тело: — Есть что добавить? — Bulldog, — произнёс Чонгук, кивнув в сторону тела. Сокджин заметил замерший в бледной ладони револьвер: барабан и рама украшены гравировкой — их оплетали листья и ветки лозы, — а рукоятка всё ещё блестела вставкой из слоновой кости. За ним явно ухаживали. — Разновидность британского веблей, но такого вживую я ещё не видел. Похож на муляж, классические бульдоги мощнее, так как использовались на войне и в полиции, а такой можно найти разве что в музеях, фондах или коллекционных лавках. — Может он был коллекционером, собирал реликвии, всякий древний хлам. Чёрт знает, что на уме этого высшего общества... — Собирать серебряные ложки для соли — это одно. А коллекционировать оружие — совсем другое. Это, как минимум, нелегально. — В нашем мире многое нелегально, но оно продолжает существовать, — констатировал Сокджин и жестом показал ему на запястье, намекая, что отведённое на осмотр время закончилось даже для него. В голове ничего не укладывалось так, как должно: там вертелось слишком много противоречивых «но».

✾ ✾ ✾

От начальных этапов расследования удалось освободиться к десяти часам утра. Чонгука отпустил азарт: он с трудом стоял на ногах из-за физического и морального истощения, но старался держаться уверенно, не подавая виду, только бы Сокджин не отправил его в гостиницу. Пока тот разбирался с документами и возился с полицией, Чонгук избавил себя от участи быть погребённым под бумагами — он терпеть не мог бумажную работу — и устроился во дворе одного из корпусов. На улице было по-прежнему холодно, но больше хотя бы не шёл дождь, что позволило пристроиться на одну из скамеек, окружённую вьющимися песочными аллеями, и раскрыть ежедневник для очередных записей. Мысли не склеивались. Как ни крути, уставшим соображать в разы тяжелее. В очередной раз достав пачку «Мальборо» (английские сигареты были слишком пресными), он покрутил её в руках, но закурить так и не решился. Сегодня особенно тянуло на них, только Чонгук уже не единожды клялся себе покончить с этой привычкой. Курящий следователь — что может быть банальнее? В лицо подуло холодным порывистым ветром, остро запахло солью: вдали, где ограда академии обрывалась лесными холмами, пролегал дикий пляж с выходом к заливу, поэтому здесь, на окраине Эра, ветра были в десятки раз агрессивнее. От воды академию разделяло разве что затянутое туманом и дождливой моросью пролесье. Здесь, сидя на скамейке, можно было услышать, как беснуются волны. — Не боитесь замёрзнуть? — раздался позади знакомый голос, заставляющий Чонгука обернуться. — Мы приготовили для вас завтрак в столовой. Там есть горячий кофе, — Фаустус, поправивший сползающее пальто, напоминал большую скалу. Чонгук впервые видел столько собранности и спокойствия в одном человеке: каждое его движение было настолько уместным, что Фаустус казался ненастоящим. Квадратные тонкие очки дополняли картину: он был похож на писателя, который на пару минут оторвался от написания очередной главы своего нового триллера. Писателя, который не позволял себе курить, ведь не переносил запаха дыма, но ежедневно выпивал по две-три чашки кофе, только бы отсрочить мешающую творить меланхолию. Фаустус, даже в такой ситуации, в которой оказалось его детище, выглядел безмятежным. — Спасибо, — ответил Чонгук, подвинувшись, чтобы тот мог сесть рядом. Поднявшийся ветер вынудил ректора надеть пальто на плечи, затем он опустился на скамейку и поставил рядом свой зонт-трость. — Дружите с Мефистофелем? — Хотите попросить контакт? — Возможно. — Не советую. И две души живут во мне, и обе не в ладах друг с другом... — Тео впервые за время их знакомства сдержанно улыбнулся. — Если бы мне платили каждый раз, когда я слышу подобное в свой адрес, моё состояние было бы больше состояния Её Величества. — Не смог удержаться, — между ними повисла неловкость, пока Чонгук не протянул ему пачку сигарет: тот жестом отказался, поэтому и сам он так и не закурил. — Скажите, витраж на потолке в третьем корпусе: сколько ему лет? — Думаю, столько же, сколько лет этому месту. Этот витраж был там столько, сколько я себя помню. А я здесь вырос — ещё мой прадедушка был ректором. Потом дедушка, а потом и отец. — Странный выбор для учебного заведения, — Чонгук мазнул взглядом по своим записям, — не находите? — Это, своего рода, вдохновение для студентов. Среди них достаточно много тех, кто оказался здесь по воле родителей, а, глядя на такие примеры произведений искусства, они ощущают, что мы их понимаем и никогда не пойдём против. Не заставим подчиняться тому, за чем они не хотят следовать. По крайней мере, так говорил мой дедушка. — Допустим. А почему «белая комната»? Из белого там только пол. — Это всё студенты. Многие возмущались и возмущаются по сей день, что учиться на факультете общественных наук сравнимо с пыткой из-за профессоров. У нас исключительный преподавательский состав, который не меняется уже много лет, поэтому и требования у них соответствующие, — объяснил ректор. — А белая комната — это разновидность пытки, где человека изолируют от общества в белом пространстве без окон, мебели и постороннего шума. — Попав в белую комнату, никогда не будешь прежним? — Чонгук кивнул в такт словам, чирикая ручкой на полях дневника. — Можно и так сказать. — Господин Хатт, — уверенно произнёс Чонгук, намекнув, что дождь — не помеха для внепланового допроса, — он давно у вас работал? Фаустус даже не изменился в лице: судя по всему, он в любой ситуации находился в состоянии перманентного спокойствия. — Всего четыре года, он был одним из самых молодых преподавателей. Бенджамин попал сюда благодаря мне, — рассказывал, безотрывно глядя Чонгуку в глаза. — Я случайно наткнулся на его статьи на тему общественной солидарности: долгое время он изучал феномен зависимости людей друг от друга. Он был диким поклонником Дюркгейма, называл себя его последователем. А мне нужны были люди, одержимые своим делом. — В чём проявлялась его одержимость? — О, — Фаустус с гордостью улыбнулся, — это был человек, в жизни которого не было ничего, кроме науки. Ни один наш преподаватель не писал столько статей, не проводил столько времени за исследованиями. Он был единственным, кто оставался в академии даже на каникулах. — Может ему просто было некуда возвращаться? — Не без этого. Насколько мне известно, у него не было родственников. Знаете, что пугает меня в этой истории больше всего? — Его одиночество? — Как бы эгоистично с моей стороны это не звучало, одиночество помогло ему стать тем, кем он был для нас, — поднявшись со скамейки, Фаустус раскрыл над ними зонт. Чонгук встал следом, и они неспешно побрели в сторону одной из арок. — Его последняя работа была социологическим этюдом. Бенджамин изучал феномен самоубийства. Чонгук остановился, не обращая никакого внимания на дождь, тяжёлыми каплями опускавшийся на плечи. Фаустус же, заметив присущую чужому лицу сосредоточенность, вернулся, чтобы любезно накрыть его зонтом. — И что она включала в себя? — Ничего необычного: анализ феномена с разных сторон, социальной, этнической, религиозной... — он жестом предложил продолжить путь. — Когда Бенджамин поделился со мной, что начал новую статью, я был очень рад, но после, узнав о теме, задумался, всё ли с ним в порядке. Ну, знаете, в такой ситуации всегда думаешь о плохом. — Я далёк от социологии. Много он успел написать? — Он рассказал мне об этом в июне. Я предполагал, что наша погода способна довести до депрессивных мыслей — Бенджамин приехал с юга, — но чтобы настолько... — Это могло быть простым научным интересом, — они остановились у арки, ведущей в один из безлюдных коридоров, но дальше не пошли: появилось стойкое ощущение, что этот разговор должен был остаться снаружи. — Вы считаете, что господин Хатт совершил самоубийство, основываясь на том, что последняя из его работ — на эту тему? — Я не говорил такого. — Пока. Но вы думаете об этом, просто не озвучиваете напрямую. Фаустус не растерялся, едва заметно вскинув бровь. Нельзя сказать, что между ними появилось напряжение — они оба были слишком спокойны для этого. — Какие ещё у меня могут быть мысли, если мой подчинённый, в последнее время особо замкнувшийся в себе, сначала начинает изучать такую тему, а потом его находят мёртвым в стенах его же альма-матер? — С этого и нужно было начинать, — рот Чонгука резанула усмешка. — В чём проявлялась его замкнутость? К его удивлению, Фаустус не ответил сразу, как прежде. Он словно немного осёкся, потому что по коридорам задвигались люди, и, чуть погодя, всё-таки продолжил: — Бенджамин был мизантропом до мозга костей. Я никогда не видел его на общих сборищах, он игнорировал даже рождественские ужины. — Он ни с кем не общался, при этом изучая и преподавая социологию? — Звучит абсурдно, понимаю. Бенджамин объяснял это тем, что он знает про людей чуть больше, чем, например, мы с вами, и убеждал, что с таким набором знаний стать мизантропом проще простого, — Фаустус снял очки, чтобы протереть линзы, на которых застыли капли дождя. Чонгук поймал себя на мысли, что без этих квадратных стёклышек в грубой чёрной оправе его лицо выглядело беспомощным и уязвимым.— Но во всей академии есть человек, чьё общество он «мог терпеть». Они оба с одного факультета, это было неудивительно, что они начали общаться. Удивительнее было то, что их науки никак не пересекались, а Бенджамин не любил отвлекаться на посторонние вещи и напрочь отказывался видеть перед собой другие научные области. Профессор Эшфорд преподаёт лингвистику. Даже не знаю, что их свело. Чонгук подозрительно прищурился. — Вы могли бы назвать их друзьями? — Я пропустил момент, когда наша беседа переросла в допрос. — Предполагаю, примерно тогда, когда я впервые спросил о Хатте, — он не сводил с него пристального взгляда, пока Фаустус вновь не торопился с ответом. — Так что, они были друзьями? — Я не был настолько хорошо осведомлён об их отношениях, чтобы сейчас о чём-то утверждать, — ответил он, лениво приподняв брови. — Думаю, об этом вам сможет рассказать сам профессор Эшфорд, — заметив, что Чонгук собирается спросить о чём-то ещё, Фаустус дежурно улыбнулся. — С вашего позволения, давайте пройдём внутрь? Ветер сегодня особенно сильный. И, намеренно не дождавшись чужой реакции, поднялся по ступенькам, чтобы скрыться в арке, но Чонгук не позволил уйти так быстро. — Господин Фаустус, — позвал он, — сделайте так, чтобы на время следствия территорию не покинул ни один человек. Тот повернулся к нему лицом, выглядя так, будто его застали врасплох. Вежливо улыбнувшись, он пожал плечами: — Простите, но контролировать такой поток людей будет не... — Вы меня не поняли. Это не просьба. Это моё распоряжение. Конечно, Тео Фаустус не привык, чтобы кто-то, тем более совершенно незнакомый, говорил такому человеку, как он, что и как ему следует делать. Вскинув брови, он постарался отвесить вежливую улыбку, чтобы скрыть еле уловимое раздражение, но Чонгук, казалось, был настроен серьёзно. — Инспектор, вы же понимаете, что это может повлечь за собой панику. — Разумеется, это и повлечёт за собой панику. Особенно тогда, когда о случившемся узнают родители студентов. Начнутся бесконечные звонки лично вам с призывом отпустить детей домой, учебный процесс приостановится, что повлияет не только на усидчивость, но и на ваш доход, — Чонгук прошёл через арку первый и тут же остановился, преградив путь и дав понять, что движение они продолжат только после того, как Фаустус примет его условие. — Но моё распоряжение остаётся прежним: запретите покидать академию на долгий срок абсолютно каждому здесь хотя бы на время допросов. С моей стороны могу обещать: мы постараемся закончить с ними как можно скорее. А вы лучше позаботьтесь о том, чтобы студенты чувствовали себя в безопасности. Чёрные глаза Фаустуса смотрели на него с плохо скрываемым недоверием. — Как вы себе это представляете? — но тон его не дрогнул. — Не думаю, что смогу научить вас вашей работе, — Чонгук нечитаемо оглядел его с головы до ног. — Постарайтесь сделать так, чтобы что-то заинтересовало студентов больше, чем убийство. — В мире не существует ничего, что могло бы затмить убийство, произошедшее у тебя под носом, — сокрушился он. Больше не сказал ни слова, пока Чонгук не достал из кармана пальто сигареты, чтобы всё-таки закурить. По-хорошему, нужно было обозначить инспектору границы дозволенного, но сейчас у него были проблемы поважнее. — Могу я спросить, какой в этом смысл? Вы не рассматриваете самоубийство? Подозреваете, что убийца может быть среди студентов или сотрудников? — Я нахожусь здесь только два часа, — Чонгук зятнулся, глядя на него с лёгким прищуром. — Пока у меня нет никаких подозрений, кроме того, что вам очень сильно не хочется заниматься лишними формальностями. Надо же. Его, видимо, совсем не волновало, пойдёт ли Фаустус навстречу следствию. — Поверьте, у меня есть, кому этим заняться. Но я действительно считаю, что это не рационально. Больше ему добавить было нечего: он хотел бы спросить, почему инспектор считал, что Хатт не застрелил себя сам, но Чонгук не выглядел так, словно ответил бы ещё хотя бы на один его вопрос. Курящий немного поодаль, отрешённо смотрящий куда-то в сторону, он выглядел недосягаемым и не настроенным говорить о деталях своей работы также охотно, как сам ректор. — Может быть всё-таки кофе? — снисходительно предложил Фаустус после недолгого молчания; на улице будто бы стало в несколько раз холоднее. — Позже, — Чонгук снова затянулся, раскрыв ежедневник, и принялся делать записи: наверное, ради приличия, стоило бы удостоить ректора хотя бы взглядом напоследок. Фаустус не торопился уходить на такой ноте, но и оставаться в компании инспектора желания у него не было: дела сами себя не сделают. Стационарный телефон в его кабинете наверняка разрывался от звонков, ассистент в панике не успевал отвечать на вопросы полиции, а весь преподавательский состав уже выстроился в очередь, ведь он, как будто бы, был единственным, кто мог успокоить их сейчас.

may roosevelt — memoir #02

— Профессор. Неожиданно, прямо за спиной, раздался голос. Бархатный, чуть хрипловатый, совсем негромкий, но разящий некоторой тревогой, которую Чонгук мог распознать на расстоянии. Ему на мгновение показалось, что его разом поместили в вакуум: все звуки стали глухими и безмерно далёкими. Он стоял на месте, чувствуя, как сигарета укоризненно кусала пальцы; как замер даже истеричный дождь по ту сторону тёмной арки, и как сжалась в груди ущербная мышца. Почему, чёрт возьми, этот голос — такой знакомый? Будто слышал его уже сотни, тысячи раз прежде и просто на время забыл, как тот звучит. Прошлое ворвалось в настоящее без прелюдий, прострелило виски и теперь ввинчивалось в глубину мозга. Чонгук не желал оборачиваться. Не страшно, не тревожно: его настигло оцепенение, колючими иглами порезавшее кончики пальцев. — Профессор Эшфорд! Мы как раз вспоминали вас, — воскликнул Фаустус живее обычного, словно ждал, что кто-нибудь избавит его от участи продолжать разговор с полицией. Взглянув на кого-то, кто всё также робел позади, он учтиво кивнул и обратился уже к Чонгуку, — прошу меня извинить. Надеюсь, вы всё же заглянете на кофе. Оглядываться не стоит, но если не сделает это прямо сейчас — никогда себе не простит. За спиной раздался невнятный диалог двух голосов на английском: один о чём-то просил, второй — давал указания. Ему оказалось достаточно пары секунд, чтобы собраться с мыслями, а после порывисто повернуться. Слух не подвёл. Никогда не подводил. Не с ним. Мысли-убийцы, навязчивые, тяготящие, налетели стаей хищных птиц, сбивая с ног. С криком врезались в голову, каждая — с острыми когтями, скребущими по черепу, оставляла за собой следы боли и гулкой пустоты. Они врастали глубоко в сознание, пульсировали там, не давали рождаться новым, благоразумным. Что за дурацкий шёлковый пиджак, который не греет? Уже губы синие, дрожат, наверное, как и ладони, красные на костяшках... Стоп. Нельзя. В глаза смотреть нельзя — убьёт. Самоконтроль, невозмутимость, стойкость, выдержку... Всё то, что Чонгук так усиленно взращивал внутри себя. Он не ощутил, в какой момент пальцы забило дрожью: его хватило только на то, чтобы ещё раз поднести тлеющую сигарету к губам, но закурить так и не вышло. Казалось, будто его сначала безжалостно толкнули в снег, а после окатили горячей водой, нагло вырвали из рук контроль над всем, чем обладал. Каменное сердце не металось в груди, не рвалось в бой — упало замертво в самые пятки. Тэхён, стоящий немного поодаль, умолк слишком резко, стоило их взглядам — крайне растерянному и затвердевшему напротив — неосторожно врезаться. Чонгуку было достаточно всего пары секунд, чтобы, сквозь омрачившееся неизбежной фатальностью нутро, понять, что смотреть Тэхёну в глаза у него нет ни малейшего желания. Мгновение сорвало крышку с разума, и изнутри хлынул яд, отравлявшие галлюцинации. Всё, что держало мир, рухнуло, вместе с ним — власть над собой. Контроль, самый надёжный его доспех, побежал трещинами. Это абсурд. Этого не может быть. Из всех возможных сценариев всё должно было пойти точно не так. У Чонгука в голове — больше сотни вопросов и вместе с этим — полнейший раздрай. Тэхён изменился. И дело даже не в том, что тот стал запредельно чужим. Признавать с горечью не хотелось: он всё ещё был самым красивым человеком, которого Чонгук когда-либо видел и знал. Тэхён — самое красивое слово, которое только могло прийти в его голову, и даже сейчас, спустя столько лет, было бы подло по отношению к себе это отрицать. Чонгук ни за что в жизни не простил бы себе, если бы утратил хотя бы одно воспоминание о нём, да те и уходить не собирались: въелись под рёбра отголосками низкого смеха, мягкого шёпота, дыханием преданно-сбитым, извечно вдумчивым, но таким непостоянным взглядом, беглой улыбкой, которая не была похожа ни на одну в его жизни. Но сейчас, глядя на незнакомца в пяти метрах от себя, он не мог вспомнить ничего. Под рёбрами тягостно опустело. Тэхён изменился. У него больше не было того непослушного вороха выкрашенных в светлый волос, перебирать которые было его, Чонгука, персональной аддикцией. Теперь была только чопорная копна вороньих волос с парой непозволительно выбившихся перьев, чуть влажных от дождя. Прежде вечно искусанные губы — ныне белее мела, наливались синевой от холода, смыкались плотно, перекатывались нервно, страшась выдать вслух что-то не то. А глаза... чёрные, что вулканическое стекло, глаза, одного неловкого взгляда которых всегда было достаточно, чтобы упрямая мышца в груди рывками отзывалась непривычной покорностью, ныне не смеялись, не разили наповал своей лёгкостью. Они смотрели на Чонгука так, словно видеть его — слишком. — Вантэ, — позвал Фаустус, возвращая обоих в горчащую реальность, — вы не заболели? — взглянул сначала на Чонгука, что упрямо выжигал себе глаза образом напротив, а после на Тэхёна, который не видел перед собой ничего, кроме брусчатки под ногами. Сдался, увы и ах. — Что-то случилось? Вы знакомы? Чонгук отчасти был рад, что вопрос был адресован не ему. Были когда-то. До нездорово заученного знания каждого сантиметра, каждой мысли друг друга, до разговоров, тянувшихся дни напролёт, державших целую Вселенную на своих плечах. До взглядов, служивших картой, по которой можно было пройтись пальцами, не касаясь кожи. До голоса, порождавшего болезненную дрожь в груди, до молчания, становившегося крепче любой кандалы и тем не менее связывавшего сильнее, чем любые слова. До ощущения, что можно раствориться друг в друге, кануть солнцем в океан: всепоглощающая яркость и холодная глубина. До жадно-чувственных стонов и откровений, до мокрых, сбитых простыней, где воздух был пропитан единым дыханием, и каждая ночь — неугасаемый шторм, губительный и одновременно воскрешавший прибитыми к берегу обломками. До тех мгновений, когда сердцебиение Тэхёна отзывалось эхом у Чонгука меж рёбер. До единой боли, страсти, зависимости, привязанности и... — Нет. Не знакомы. ... до густого пепла сожжённой памяти и отголосков своих собственных бурь. И почему я вижу тебя, но выстрелить столь сильно хочу в себя?.. У Чонгука свело челюсть от желания съязвить что-нибудь вслух, уколоть, ранить, безрассудно бросить на амбразуру всё то, что в муках умирало в груди так долго и вне воли, но он не удостоил двоих ни словом: лишь передёрнул плечами от тоскливого холода, встряхнувшего за плечи, и отвернулся, потому что глаза начали гореть. Нужно было уйти как можно дальше, обязательно не оглядываясь. Вместо того, чтобы потребовать ответы на вопросы, схватившие за горло, он мог думать лишь о том, как исчезнуть отсюда. — Что ж, в таком случае, я уверен, у вас ещё будет шанс познакомиться. Увы, пусть и в не самых приятных обстоятельствах... — продолжил свою мысль Фаустус, по привычке одернув манжеты. — Профессор, позвоните, как только закончите с документами, я зайду к вам сам. Не хочу, чтобы, вдобавок ко всему, вы слегли с температурой, — это прилетело Тэхёну, прежде чем он многозначительно кивнул ему напоследок и удалился, оставляя двоих наедине с тяжким непониманием, что делать дальше. Что сделать? Как посмотреть? Что сказать? И нужно ли вообще что-то говорить? Нужны ли кому-то из них эти бессмысленные, ничего не стоящие слова? Их было много. Чонгук чувствовал каждое. Как они, вместе с сумасбродно несвязными воспоминаниями, врезались в грудь, кромсая кожу, давили на рёбра, сжимали шею терновыми ветками до гула крови в ушах. Но озвучить ничего существенного не мог. Не в силах смотреть, как ветер злостно трепал родные волосы, он потушил сигарету и, запахнув строгий плащ, развернулся, чтобы уйти первым. — Чонгук, — прилетело в спину с мольбой. И тут же вдребезги разбилось о чужое презрение. На что надеялся? Чонгук хотел притвориться, что упрямо не слышал этот голос, заставлявший кожу, вопреки мыслям, которыми старался себя вразумить, лопаться мурашками. Офицер сделал несколько грузных шагов дальше, прямо под ливень — прочь от него, но что-то вынудило всё-таки остановиться. Он умел уходить от всех, кроме Тэхёна. У Тэхёна же получилось только от него. — Я... не ожидал тебя увидеть здесь. Ещё и в такой день. За спиной плакала робость. Слышались несмелые, догоняющие шажки, совсем несколько, которых оказалось достаточно, чтобы подобраться непозволительно близко. — Я обычно и появляюсь в такие дни. Тэхён вздрогнул, почувствовав пугающую пустоту в голосе, который показался совсем чужим, незнакомым. Его подрагивающая безвольная рука почти дотронулась до плеча, слепо надеясь сжать то легонько, чтобы Чонгук хотя бы на секунду обернулся и посмотрел на него, но оказалась способна только на то, чтобы пугливо спрятаться в кармане брюк. Чонгук повернулся сам, и Тэхёна, словно сотней острых спиц, насквозь пронзил его взгляд. Ледяное равнодушие в его глазах, выражавших явную неприязнь, что граничила с жестокостью. — Не смотри на меня так. — Как ещё я должен смотреть на человека, которого, вроде как, нет в живых? Услышанное душило его. Тэхён был бы самым подлым лжецом, если сказал бы, что не понял, о чём идёт речь. — Чонгук, ты не т... — Я знал, что твои родственники невзлюбили меня, — офицер не жалел; не дал возможности лишний раз вдохнуть, не позволил оправдать себя. — Но не думал, что они готовы солгать о таком ради того, чтобы я перестал обивать порог их дома. Ты же знаешь, я умею быть настойчивым. — Я не просил об этом. — Лучше замолчи, — процедил Чонгук, полоснув по отчаянным глазам. — Ты хотя бы можешь предположить, каково это — услышать такое о человеке, без которого ты не представлял своей жизни? Тэхён нервно прикрыл глаза, потому что смотреть в утонувшие в презрении напротив было зверски больно. — Чонгук, я правда не просил ни тётю, ни мать о чём-либо, — постарался повысить голос в попытке слегка защититься, но споткнулся о раздражённый смешок. — Я оборвал связь с ними спустя несколько месяцев после того, как уехал. — В таком случае, мне больше нечего тебе сказать. Глаза — промёрзлые, губы — в полоске строгости. Год, два, даже три после — может быть. Но не сейчас. Чонгук понимал: сорваться было бы самым наиглупейшим поступком, дать взглянуть на свою слабость — предательством самого себя, которого так тщательно и кропотливо все эти года лепил из осколков. Тех самых, что рассыпались от рук, ныне стыдливо прятавшихся в карманах. Я бы выстрелил в тебя, чтобы избавиться от этих галлюцинаций, но... Чонгук понимал — и вместе с этим уже истекал кровью. — Совсем нечего? — неуверенно. — Совсем, — оглушительно. Тэхён смиренно кивнул, едва ли сдерживая безнадёжные слёзы. — И давно ты переехал сюда? — Тебя это не касается. Оскорбление, обида, опустошение... отчаяние. Прежде тусклые, растерянные и безбожно умолявшие глаза вспыхнули. Смотреть в них было тяжело: могло появиться внезапное и неконтролируемое желание сомкнуть пальцы на собственной глотке за грубость, за жестокость, за безразличие. Но Чонгук — не из тех, кого можно впечатлить задушенным плачем и виной, которую Тэхён будто в ладонях сжимал, пытаясь ему вверить. Опоздал. — Ты будешь вести это дело? — Тэхён пытался пробиться сквозь толщу отчуждения, заглядывал в глаза, надеясь увидеть в них хоть каплю прежнего Чонгука, того, что ради него был готов и в огонь, и в воду. Внятного ответа не получил — только сдержанный кивок. — Я... мне столько всего хочется сказать тебе, но вместе с этим — не знаю, с чего начать. — Не сто́ит начинать. Пока Тэхёну было позволено найти слова, которые каким-то образом могли бы склеить два противоположных берега пропасти между ними, Чонгук, возвышаясь над ним диким коршуном, смотрел безотрывно, в упор. До боли прохладно и вместе с этим сурово. Если попытаться отбросить всю его необъяснимую тревожность, растерянность, которые сейчас и в ближайшее время будут следовать за ним по пятам, Тэхён выглядел по-новому. В его облике было что-то утончённое, аристократичное, неуместно изысканное для студенческих будней. Правда, для мерзкой дождливой погоды одет был безалаберно: большой пиджак оказался накинут только на одно плечо, чёрная рубашка разошлась у ворота, словно у него не было ни минуты, чтобы привести себя в порядок, а на шее был повязан лёгкий шарф — от шёлка, думал Чонгук, только холоднее. Рукав рубашки был небрежно закатан, рука особо сильно перехвачена бинтом — скорее всего, только из медпункта. Признаться, Тэхёну очень шло всё то, что их окружало. Чонгук не мог представить, что когда-то тот будет настолько гармонично вписываться в учебный быт. За ним наверняка бегают студенты, да и не только они. Вопреки здравому смыслу, внутри разгорался пожар: пальцы ломало от того, насколько сильно хотелось по-собственнически дотронуться до ломкого запястья, украшенного всё тем же тонким браслетом-ниткой — его подарком, — провести выше и потянуть требовательно за локоть, чтобы Тэхён рухнул прямо в руки. А затем устало прижаться щекой к чёрным мягким вихрам и выдохнуть с трепетом «возвращайся домой». И Чонгук правда пытался потушить этот пожар, в отчаянии борясь с самим собой, но казалось, будто вместо воды неустанно лил бензин. Что уж тут греха таить, у каждого из нас есть незабытый человек в душе. Тэхён пресно усмехнулся, не сводя с Чонгука трепетных глаз. — Никогда не думал, что когда-нибудь буду говорить с тобой по-английски. Ты всегда твердил, что он тебе не даётся. В таком далёком ныне прошлом Тэхён научился читать его по мимике, сейчас же был не способен хотя бы предположить, что творилось у него в голове. Словно это — первый день их знакомства. Словно этот офицер сейчас улыбнётся снисходительно, терпеливо вытрет кровь под его разбитым носом, предложит помощь, укроет от дождя, спасёт от жестокости взрослой жизни... Словно между ними не было этих десяти лет, и всё начнётся заново. — Я умею добиваться своих целей, — изрёк мужчина погодя. Каменное изваяние, хладнокровный генерал. Не изменился, только ещё сильнее огрубел. — Может, отпустишь меня? Тэхён сначала не понял, о чём он, а после осознал. Пальцы, предав хозяина, вцепились в край чужого плаща, — и неизвестно, сколько секунд-минут пробежало. — Извини, — тут же нервно отдёрнул руку. Чонгук всего на секунду отвёл от него взгляд, чтобы проверить время на наручных часах, как он, будто боясь, что тот вот-вот уйдёт, осторожно попросил: — Давай поговорим. Пожалуйста, Чонгук. Это всё, о чём я прошу. В любое время, но не здесь и сейчас. Мы оба шокированы, по... — В этом разговоре есть какой-то смысл? — Конечно, есть, — Тэхён, наконец, распрямил плечи, но голос его сломался в попытке звучать увереннее. — Мы не чужие друг другу люди. Нам есть, о чём поговорить. — Я так не считаю. Слова чирикали лезвием, въедались под кожу с такой силой, что Тэхёна хватило только на то, чтобы обессиленно выдохнуть. Чонгук больше не смотрел в ответ, только куда-то вниз, и лицо его выглядело непривычно грубым, острым, волевым. Если и раньше к нему, в порывах гнева, было тяжело подступиться, сейчас даже просто стоять рядом казалось непостижимым. — Чонгук, пожалуйста. С мольбой к глухому. Чонгук уверенно шагнул в сторону и хотел было сделать ещё один шаг на улицу, туда, где рокотало насмехавшееся над ними сквозь слёзы небо, как вдруг... пальцы. Снова они. Птичьи. Крепкие, тонкие, изящно-длинные, знакомые такие... Опрометчиво схватившие за локоть с такой силой, что из горла непроизвольно вырвалось тихое, но предупреждающее: «не смей». В следующую секунду произошло необъяснимое: Тэхён рывком отдёрнул руку, будто ошпарился чайником, и, зажмурившись, отступил назад. Когда глаза его всё же явились свету, то больше не смотрели с пронзительной виной — в них плавал только уродливый, всепоглощающий страх. Это Чонгука отрезвило, спугнуло всю горделивую спесь. — Тебя так напугал мой голос? — Я не... — он откровенно потерялся, — извини. Это было… лишним. — Ты извинился уже дважды и оба раза не по делу. Хватит. Палящая боль распирала голову, Тэхён нервно потёр переносицу. На пальцах блестели серебряные кольца — их всегда было больше трёх на одной руке, когда Чонгук с трудом справлялся с одним, помолвочным. Зачем вообще это подмечать? Внимательность подводила под эшафот. — Чонгук, — раздалось тише. Тэхён перешёл на корейский. — Я вполне заслужил такую реакцию... — Вполне? — Если ты не хочешь говорить позже, когда мы оба придём в себя, дай мне хотя бы минуту сейчас, и я клянусь, что больше не потревожу тебя. Пойдём в более приватное место. Уголок неизменно строгих губ пополз вверх, обесценивая слова. — Минута? Собираешься уложить пять лет в одну минуту? — Знаю, что на большее ты не согласишься. — Мне казалось, ты меня хорошо знал. Я ведь и на меньшее не соглашусь. Руки безвольно упали по швам. — Мы поговорим, — продолжил Чонгук, обернув разговор предельной серьёзностью. Тэхён, видимо, сдавшийся, больше ничего не говорил — смотрел только так, словно от чужого холода и собственного бессилия сейчас же бы разрыдался. — Поговорим на допросе, ты расскажешь мне, как попал сюда, кто такой был этот Бенджамин Хатт и каким образом ты помогал ему справляться с одиночеством. Если я, конечно, не передумаю и не отдам тебя другому инспектору. Полные голого цинизма слова впились настолько глубоко, что терпеть стало невозможно. Тэхён не ответил. Разом пропало желание озвучивать то, что больно сверлило кончик языка. Чувствуя себя оскорблённым, он упрямо проглотил всё до крошки, и задавленные слова тотчас обернулись десятками швейных игл, изнутри истязая ещё сильнее. Силы оставалось только на то, чтобы молча смотреть, как Чонгук уходил туда, где шелестел ливень. И всё же... — Чонгук, — дичайшим отчаянием. Не кричать, не унижаться. Заткнуться. Засунуть воющего себя поглубже, не падать ещё ниже. Его достаточно оскорбили и дали понять, что пытаться склеить разбитое не стоит — ему не под силу. Но желание рухнуть перед ним на колени только ради того, чтобы перестал ранить своим безразличием, победоносно брало над Тэхёном верх. Чонгук на мгновение оглянулся. Поперёк глотки застрял вздох. Тэхён ожидал приговора. — Не мучай ни себя, ни меня. Чонгук ненавидел осень. Не потому что приходилось трудиться в школе, потом в университете, на работе и далее по списку. Он ненавидел её потому, что тогда, пять лет назад, она позволила ему остаться совершенно одному в его безумии. Сентябрь отпустил лето, Чонгук — Тэхёна. Труднее всего — терять несбывшееся.