Не мог поверить

Юго сидел в полумраке, освещенный насыщенным, но уже потухающим свечением керосиновой лампы. Он сидел напряжённо, не в силах расслабиться, непроизвольно совершая короткие резкие движения ногой, создавая стукающий звук каблуком туфель. Так он бессознательно пытался унять поток нескончаемых мыслей. Они были затравленными, как у человека непрерывно терзающегося раздумьями уже давно не первую ночь. Его переполняли эмоции от пережитого, недосказанные слова, все его прошлое. Тяжёлый выдох вырвался наружу. Юго махнул головой, небрежно откинув кудрявый несколько поблекший локон. Его обзор ограничивался закрытой дверью да темным углом потолка. И он нарочно поставил стул в таком положении. Потому что оборачивается назад было слишком страшно. Стена за его спиной была истерзана лезвиями, исписана каторожными знамениями и мольбами о спасении, посланных в пустоту. Слова были едва разборчивы. Страдалец слишком хорошо помнил как беспощадно вымещал накипевшие эмоции на той стене, опустошая себя до предела, как кромсал ровную безупречную поверхность до мелкой пыли обсыпающегося цемента. Но хуже всего было от душевных страданий, что запоминались в этих словах. Они были словно вековые летописи, хранившие в себе душераздирающие воспоминания. И сейчас, когда все мысли и убеждения Юго оказались ложными, когда тот, по которому он так тосковал, ходит, прихрамывая буквально за стеной, он не мог поверить в реальность. Она была слишком хороша, чтобы быть таковой. Сейчас он застрял в неком омуте между прошлым и настоящим. Время для него словно остановилось. И он не стремился покинуть это мутное состояние. Он не делал уверенный шаг к свету, потому что свято верил, что даже малейшее движение вернёт его в ужасающее прошлое. Он ждал, словно пребывая в трансе. И его наконец прервали, хоть Юго показалось что этот момент затянулся. Силуэт Лукаса был грузным, занимал весь дверной проем. Однако свет вместе с детскими весёлыми голосами струился за ним, словно его незримая энергия, что он за собой несёт. Юго сидел натянутый, как струна. Пронзительный, но уставший взгляд, открывающийся из-под редких черных ресниц, описывал его душевное состояние. Ему отчаянно нужно было поверить в то, что его возлюбленный жив, твердо убедится в том, что его скорбь была напрасной. Всматриваясь в лицо Лукаса, он искал родные черты, но находил лишь новые, доселе ему не знакомые: тонкий, но пугающий своей глубиной двойной шрам рассек огрубевшие черты лица от виска до линии челюсти, кустистые большие брови, щетинистый подбородок. Стоило взглянуть на волосы, как Юго вновь усомнился в личности человека, что стоял перед ним. Юнцом Лукас был ярко-рыжим, такого же пылающего огненного цвета, как пламя костра. Мужчина же перед ним обладал волосами темно-каштановыми, лишь теплые свет лампы возвращал подобие рыжеватого оттенка. Однако все сомнения ушли, стоило поблёскивающим беспокойством глазам встретиться с глубокими зелёными. "Словно лесная чаща ожила после летнего ливня", — пронеслось в голове Юго. Он был абсолютно убежден, что когда-то сказал это вслух. С годами эти глаза приобрели суровость, которая лишь укрепляла решительность, необходимую командиру. Но сейчас взгляд Лукаса пребывал в надежде, словно искал убеждения в подлинности того, что созерцал. — Юго...— все посторонние звуки исчезли в глубоком, слегка дрожащем от волнения голосе. Говорящий сперва хотел продолжить, но имя из его уст прозвучало так трепетно восхищённо, что он не нашел слов, чтобы продолжить. Большего говорить и не нужно было. Тот, к кому обращались, словно ожил от звучания родного голоса, ему вторил его собственный пульс, глухо бивший в ушах. И все же Юго не смел шевельнуться, потому что слишком часто видел подобное в кошмарах. Любимый образ манит к себе, простирает руки, шепча его имя так, как он всегда мечтал, убеждая, что все позади, что все теперь хорошо. Но стоит приблизится в ответ, сделать один единственный шаг, как все растворяется и исчезает. — Я, я так давно... Думал, ты, — незаконченная пауза тронула речь, — но я верил! Верил, что ты жив! Что ты сумел выбраться! — хромая фигура чуть поддалась вперёд и Юго, не выдержав, кинулся в ответ, молниеносно прерывая расстояние. На мгновение он замер: вдруг это снова жестокая игра воображения и Лукас сейчас обратится в пыль, как и все прошлые тысячи раз? Но этого не произошло, и Юго пробила мелкая дрожь. Силой сжав челюсть, он изо всех сил старался молчать, не издать и звука. Тем временем руки крепко обвили широкие плечи. Тепло другого тела медленно обволакивала его, и Юго молился о том, чтобы смог прочувствовать биение дорогого сердца. Лукас на мгновение замер, но он жаждал этого не меньше. Он стиснул единственной рукой напряжённую спину, откидывая свою трость, как самый последний совсем ненужный мусор. Положил голову на плечо, полюбовно покачивая ей, вдыхая запах любимого человека, прикрыв глаза, и выдыхая в плечо, ненароком обдавая кожу сквозь ткань жаром. И вдруг, нехотя отрываясь, Лукас провел рукой по возмужавшему телу своего некогда совсем юного друга. Взгляд внимательно следовал медленному движению дрожащей теплой руки. Ладонь легла на грудь, чуть левее середины и остановилась. Спустя несколько секунд Лукас блаженно прикрыл глаза, наклонив голову и нарочно соприкасаясь жесткими волосами с виском Юго. — Я чувствую биение твоего сердца. Оно живое, трепещущее, — голос, доселе державший крупицы самообладания, сорвался на хриплый шепот. Тишину в полумрачной комнате разорвал первый всхлип Лукаса. Он, скомкав рукой одежду на спине другого, вновь прижался губами к плечу, чувствуя, как любимое тело рядом начинает судорожно дрожать. Юго плакал. Он стянул кулаками плащ, тихо поскуливая и медленно спускаясь на колени. Стоило Лукасу удивлённо кинуть взгляд вниз, как пелена слез перекрыла ему увиденное своим полупрозрачным блеском. И он тихо рассмеялся, так нежно, едва слышно, смотря уже не с надеждой, а с обретённым покоем на седую макушку. По щетинистым щекам потекли первые освобождающие, но до боли горькие слезы. И он спустился к нему, крепко хватая за голову единственной рукой, заставляя взглянуть в свое, все ещё лучистое от смеха лицо. Юго весь раскраснелся и взмок, а черные пряди прилипли к заплаканному лицу. — Л-лукас, это ты? — он провел дрожащей рукой по его лицу, поглаживая грубый шрам, взгляд метался по чертам любимого лица, — Это точно ты? — он весь задыхался. Ответом ему была улыбка. И Юго, сперва трогательно мешкая, повторил ее, неловко переминаясь с колена на колено. Теперь он поверил. Их лбы тихо соприкоснулись и они плакали вместе, улыбаясь друг другу.