Едва знакомы этому миру

«Эти чувства топят корабли, сбивают самолёты Страшно станет от такой любви вражеской пехоте Это концентрированный яд, чувства острее спицы Пусть моя прекрасная любовь тебе в кошмарах снится» ДМЦ «Эти чувства»

***

      Жизнь переломанная, расколотая, больная, отныне и навсегда. Старайся, держи лицо при плохой игре, и никогда больше не выигрывай на поле. Ставки выгорели, могилы закопаны, судьбы искалечены, и с этим уже не сделать ничего — абсолютно и безвозвратно. Пока Ши Цинсюань своим выбором отрекся от спасения, Хэ Сюань своим окончательно отрёкся от самого себя — предатели хуже дураков, даже если судьба их — предать изначально. Он не мог бы поступить иначе, но светлое, тёплое и настоящее внутри себя предал в тот миг, как отвернулся от чужого разбитого взгляда. Все накопленные за века доброта и искренность перестали иметь значение.       Один шаг в сторону с грани лезвия — ошибка. Даже одна невинная жизнь во имя мести — уравнивание с тем, кому и чему мстишь. Их больше одной — брошенных в жернова и смолотых, поглощенных морем, скелет на троне в зале, нищий на улицах столицы — осколки, трещины, проданные честь и совесть, отказ от того, где когда-то ты был хорошим человеком. Мир твоё хорошее отверг, но извратил его уже ты сам, конечный выбор цвета фишки всегда остаётся за игроком. Конечное решение о том, делать ли ход, поднимать ли ставки. Почти как в казино Хуа Чэна — продашь ли ты свои ноги или чужую жизнь, ставки — любые, цена — оставленная демонам душа. У самих демонов может и нет души, чтоб её заложить, а ноги и руки давно не имеют цены, но что-то человечное, горькое, вяжет и не отпускает — последние желания, чаяния, принципы. Всегда — есть, что выбирать, если ты немного выше болотной нечисти, чья единственная задача — жрать мимо проходящих путников и крестьян, перебиваясь лосями в голодные годы.       Жители родной деревни помнят его имя, потому что погибнуть ради последнего отчаянного рывка, ради недостижимой справедливости, пусть окропив себя рекой крови — почётно. Сотни людей помнят его статус из страха, а небеса — потому что его обман оказался одним из величайших вещей, которые они только допустили рядом с собой, один только Безликий Бай, пожалуй, и смог его в этом обставить. Но Безликий Бай заточен — а он свободен, и мог бы провернуть нечто подобное ещё раз. Другое дело, что ему незачем — на небесах не осталось никого, кто был бы интересен Хэ Сюаню, а Хуа Чэну ныне хватало и собственных возможностей следить за обстановкой, абсолютно не напрягаясь. Что о нём думал и как его помнил Ши Цинсюань Хэ Сюань не знал. Не смотрел, не видел, не спрашивал, это была и так одна большая и кровоточащая рана, засыпанная до краёв морской солью — то немногое, что у него ещё могло болеть.       Хэ Сюань топит заплывшие к нему за барьер чёрных вод корабли — и с радостью утопился бы сам, да не сможет — полежит на дне насколько хватит терпения, в оглушающей тьме среди рассекающих чудовищ, может сойдет с ума ещё пару раз. Может, станет ещё больше похож на истинный ночной кошмар. Может, даже свой собственный. Тот, где разочарованная семья, напуганная жертвами, которые он принёс на их алтарь, тот где молодое божество земли, проведшее века в заточение и безызвестно сгинувшее ради чужих амбиций, вещей, которые никогда его и близко не касались, тот, где утонувшие зазря моряки — барьер вокруг черных вод существовал не всегда, ценность чужой жизни в его глазах падала ещё на большее дно, чем ценность своей. Тот, где Ши Цинсюань — и что бы он не делал, это был бы всё равно кошмар — права на хорошие сны с ним Хэ Сюань лишил себя сам.       Видеть его счастливым во времена беспечной славы, не омрачённой знанием — кошмар, боль по ушедшему, упущенному, безвозвратному, отвращение к лживому, к себе, к Ши Уду, к божку-пустослову, и ныне — заодно, к его истинному создателю. Видеть его сломанным и пустым — ломаться тоже кошмар. Вопрос даже не справедливости — это несправедливо, конечно, но несправедливого в их истории хватило бы ещё на одно море. Но кошмарно видеть сломанным человека, с которым делил своё одиночество несколько сотен лет. За опущением нюансов — лет не самых плохих. Без всяких нюансов, Ши Цинсюань был куда более достойным человеком, чем он сам. Который по иронии судьбы был окружен худшими из возможных, лжецами, гордецами и предателями с братом и лучшим другом во главе. Видеть его нынешнего — кошмар, истрёпанный, побитый и нищий, то, во что Ши Цинсюань просто не заслуживал превратиться. Если увидеть себя перед ним — легко дорисовать панический страх в глазах или незыблемое горе, то, которое глубже любых морей. Хэ Сюань, признаться, не смотрел ему в глаза. Неизвестность пугала ещё больше, но в том, что там — кошмар, он просто уверен.       Хэ Сюань спит и видит кошмарные сны, ест и не наедается, Хэ Сюань предал то хорошее, честное и доброе в себе так давно, что об этом даже не имеет смысла говорить. Сломал и выбросил одного из немногих людей, кто этому честному и доброму соответствовал. Смотрел как Ши Цинсюань среди горя, пепла и пыли выстоял. К горлу подкатывала мерзость на себя, и оставалась только чёрная чёрная вода кругом и робкая восхищенная любовь к человеку, который оказался вовсе без сил куда сильнее, чем сам Хэ Сюань. Но это то, о чём смысла говорить не имело — вовсе незачем воплощать в жизнь и свои, и чужие кошмары. Незачем смотреть и ненавидеть себя ещё больше не за месть, а за уподобление её объекту. В жизни Хэ Сюаня не так уж много людей относились к нему с добротой, и они все умерли рано, жестоко и несправедливо, в посмертии бескорыстно по-доброму к нему относился лишь один человек — и он был вынужден жестоко и неблагодарно жить дальше.       Хэ Сюань мог бы развеять свой прах, закончить это всё, но его воли к жизни хватило на то, чтобы стать Непревзойдённым демоном — выгрызть своё место в этом мире вопреки законам бытия, вопреки тысячам и тысячам тех, кто хотел бы тоже протиснуться на эту роль. Сотни лет блистал на сцене в своих сотнях лиц и образов — и сколько бы не наворотил и не сломал, от чего бы не отказался на этом пути, то немногое, что осталось у него от самого себя среди масок, двойников и кровавой каши под ногами — жажда жить и не сдаваться вопреки всему. К кошмарам ему давно было не привыкать — с какой-то точки зрения Хэ Сюань и сам воплощённый кошмар. Поэтому жизнь — не жизнь — существование продолжается. Моря послушно хлещут волнами по взмаху руки, а их хозяин всё ждёт кого-то. А может быть, чего-то в себе чтоб только сделать первый шаг, не видя кошмара и отблесков пролитой крови в чужих глазах — кто знает.