Ритм. Сборник страшилок от Чон Соён

      — Суджин-а, ты ведь не против, что я люблю тебя? — тихий, такой сладкий голос младшей заставил холодный взгляд старшей, направленный в белый потолок, перевестись на тёмную макушку на своей груди.       Шухуа не видела тех искорок в глазах Со в данный момент и её смущения, но она слышала, как билось сердце в груди. Так быстро, в агонии, словно вот-вот и оно разломает рёбра на кусочки и станет пробираться наружу, проделывая большую, глубокую дыру в груди, из которой медленно, но верно вылезет сердце, оставляя пятна крови на белоснежной смятой постели и потолку, а после окажется в руках китаянки, что положит его в стеклянную баночку, где будет бережно хранить.       Но, увы, пока холодная, безэмоциональная Суджин, какой казалась другим, не готова доверить своё сердце малютке Шу. Она предпочла бы, чтобы ей на блюдечке преподнесли своё.       В ответ Со лишь кивнула, хотя Е этого вовсе не видела, потому вновь устремила свой взгляд в потолок и продолжила:       — Конечно нет, — её голос казался таким мягким и милым, он всегда заставлял Шу таять, словно сливочное масло на солнце. Она не могла сдержать своих порывов вцепиться в пухлые любимые губы и страстно, по самые гланды, засунуть свой язык в рот любимой.       Но сейчас она лишь бродила по оголённому животу Со пальчиком, отчего по белоснежной коже пробежали тысячи мурашек, а после двигалась к пупку с пирсингом и делала множество кругов по его краям. Шухуа знала, что это эрогенная зона девушки, от которой та просто сходила с ума, поэтому лишь наслаждалась и чувствовала, как новые порывы страсти внизу живота сгущались, от чего её прохладная рука скользила выше по ноге Шухуа, которая была закинута на неподвижное тельце Су, к ягодицам.       Пусть они были не такими пышными и упругими, но старшая очень любила сжимать их, исследовать, оставлять багровые засосы в порыве страсти. Она любила их оголёнными и в стрингах, но ещё больше напряжёнными, когда её проворные пальчики исследовали клитор, а младшая в ответ лишь выгибалась и сжимала простыню в руках. А когда в ход шёл язык, девушка не могла сдержать стонов, и они вырывались из исцелованных уст, тогда пухлые губы затыкали маленький ротик, а руки пуще сжимали ягодицы, впиваясь ноготками в кожу.       Шухуа была куклой для Суджин, ведь позволяла ей делать с собой всё, что угодно, потому что доверяла, любила до глубины души и ненавидела до смерти. Она вызывала в ней столько эмоций и чувств, порой они так переполняли, что страсть между ними в постели могла не угасать ещё очень и очень долго. А Суджин, в свою очередь, лишь утопала в своей маленькой игрушке, которая заживляла все её раны.       Да, можно подумать, словно Суджин пользовалась Шухуа, вертела ею, как хотела, но если бы это было так, лежала бы в таком случае китаянка на обнажённой груди, считала бы каждый удар быстро бьющегося сердца и отдавала всю себя на его исцеление? Своё тепло, душу, любовь?       В этой паре было много противоречий. Они абсолютно разные, но в то же время так похожи. Шухуа была маленькой девочкой в глазах старшей, такой тихой, спокойной. Она любила всё мягкое, светлое и милое. Особенно романтичные фильмы с печальным концом, после которых слёзы текли рекой из глаз, пока Суджин крепко обнимала за плечи, утыкалась носом в чёрные, с ароматом клубники волосы и шептала лишь: «Я никогда не брошу тебя». Но особенно Суджин нравилось баловать китаянку всякими вкусностями и красивой бижутерией, такой же яркой и сияющей на солнце, как и она. А в ответ детская улыбка и звёздочки в глазах заменяли Со целую Вселенную. Нет, Шухуа и есть её Вселенная, которую она очень боялась потерять.       Только вот Суджин не знала главного, того, что уже давно съедало китаянку изнутри. Её самый большой страх, который уже вечность ломал её невинную психику и тянулся из глубин детства. Тьма постепенно проникала в её душу, отравляла, делала её такой уязвимой и слабой. Заставляла чувствовать себя брошенной, совершенно одинокой в оковах беспощадного страха перед…       — Суджина-а, ты же обещала убрать её.       Сидящая на книжной полке фарфоровая кукла большими стеклянными глазами пронзала Шухуа, её бледной личико, неровно окрашенные в красный пухлые губы, взъерошенные коричневые волосы и потрёпанное временем платье безумно пугали Е. Особенно повёрнутая набок голова, отчего казалось, словно она смотрела в душу, касалась своим взглядом самых сокровенных её уголков, так, словно знала всё. Пока в ответ в глазах того демона школьница видела лишь бесконечную ночь.       — А… Боже, прости, дорогая, руки никак не дошли. Мне жаль, — волнение в груди Со превратилось в большой ком, что встал поперёк горла, ведь она вновь заставила свою малышку испытать страх и неудобства, которых ей было порой не понять. — Просто не смотри.       Нежный голос прошептал ей на ухо, а после холодная ладонь легла на усталые глаза, что ведали лишь недосып и в которых виднелось желание сбежать в очередной раз из комнаты, где стояло то бездушное существо. Но как только детский испуганный взгляд Шу скрылся под любимыми руками — страх отступил. Только если бы Суджин была всегда рядом и оберегала маленькую Шу, всё было бы совершенно иначе?       Может, тогда бы Е перестала в тех чучелах видеть лишь страх своего детства, ведь только у маленьких детей куклы вызывали страх в ночи и безумный азарт днём. Они лишь куклы, кусок пластика, практически мусор, над которым имели власть дети, вытворяя с ними всё, что угодно. Выкалывали глаза, отрывали руки и ноги, порой выдирали волосы, рвали, словно звери. Но китаянка была совершенно не таким ребёнком, она заботилась о них, одевала в разные наряды и старалась беречь, ведь когда в гости приходили сестры, куклы явно нуждались в реабилитации.       Порой безумные детишки вырывали руки им с корнем, рвали одежду, которую Шухуа сама шила из кусочков разных тканей, остававшихся разбросанными на полу в швейной комнате матери, а иногда царапали кожу на их лицах, и болезненные шрамы оставались уже навсегда.       Е плакала горькими слезами, закрывшись в своей комнате, после того как гости уходили, оставляя за собой очередной бардак, который китаянке приходилось убирать самой. Ей было невероятно больно смотреть на своих изрезанных кукол, на их изуродованные лица. Сколько бы она ни гладила их и ни извинялась, всё было тщетным, потому что назад их былое обличие было не вернуть. Девочка чувствовала их боль и разочарование в людях, в их отношении, но могла излечить их лишь словами и слезами, что капали с розовых детских щёчек всё чаще. Люди не ценили ни её вещи, ни старания и даже не проявляли уважения к куклам, в глазах которых китаянка видела чувства, каких не объяснить: боль, разочарование, страх, одиночество. Иногда казалось, словно они были отвергнуты целым миром, их чувства никто не понимал, их крики никто не слышал. К ним относились, как к ничтожеству, поэтому их измученные тела превратились в бездушный сосуд с частичками расколотой души.       Девочка точно не знала, стоило ли доверять своим ощущениям или всё же довериться словам матери о том, что это просто куклы, что их всегда можно заменить, купив новую, но для Шухуа это была измена своим лучшим друзьям, с которыми она часто делилась секретами. Пока однажды мать не зашла в комнату дочери, увидев там любимую куклу Шухуа, что выглядела ужасно после очередного визита гостей. Глаз её выкололи, правой руки не было, и лицо поцарапано. Со словами: «Зачем держать такую страшилу в своей комнате, Е Шухуа? Ты же пугаешь детей!» вышла из комнаты, схватив за волосы ту самую куклу, и вынесла, пока малышка Шухуа плакала, брыкалась и цеплялась за ноги матери, умоляя не выбрасывать её, но та не слушала и сделала всё по-своему.       С того момента и по сегодняшний день Шухуа разочарована была в своей матери. Она никогда особо не слушала её, не старалась понять. И тогда в тот самый вечер маленькая Шу решила пойти на улицу к мусорным бакам, куда мать выбросила ту самую жуткую на вид куклу. Только вот, придя на место, девочка поняла, что слишком мала для таких больших мусорных баков, но мимо проходящий человек в тёмном капюшоне всё же обратил внимание на мучения девочки, что старательно пыталась залезть туда. Шухуа не помнила лица того мужчины и произошедшего, в её памяти лишь отпечатались его слова, сказанные таким низким грубым голосом, который Е никогда не забудет.       Вручая грязную куклу, которую девочка крепко прижала к груди, он сказал следующее:       — Те, кто слышит голос бездушных, так же бесследно исчезнет, превратившись в свой самый большой страх. Будь осторожна, малышка, она может завладеть твоей душой.       С того момента кошмары не оставляли китаянку по ночам. Та самая изорванная в клочья, потерявшая конечности и собственную душу кукла приходила к ней, смотрела в бездонные темные очи, полные страха, и забирала невинную душу, высасывая всё живое изнутри, всё прекрасное, чем полна была Шухуа. Потому Е боялась оставаться одна в доме, особенно когда мать уходила в ночную смену в больницу, потому приглашала к себе Суджин, дабы хорошо провести вечер и наполнить его чем-то романтичным, чем-то тактильным, чем-то погружённым друг в друга, чем-то наполненным запахом аромасвеч и лепестками роз в горячей ванне. Всё и всегда заканчивалось прелюдиям, страстью и приятными, пронзающими сердце стонами в комнате Шухуа, где на самом верху книжного шкафа лежала та самая кукла в пыли, забытая на десять лет маленькой девочкой в прошлом, ведь девушка боялась даже прикоснуться к ней, а уж тем более спустя столько лет выбросить её.       Шухуа часто просыпалась от тех кошмаров в поту, не наблюдая в кромешной тьме угрозы её жизни, той самой куклы, того самого кошмара из её детства, потому она лишь сползала с потной постели, босыми ногами, которые пронзал холод, плелась на кухню, чтобы заварить свой любимый ромашковый чай и успокоить быстро бьющееся сердце в агонии ужаса, а после не смела возвращаться в место обитания её демонов, проведя время, отведённое сну, на кухне до самого утра.       Порой мать, которая рано утром уходила на смену, находила спящую дочь на кухонном столе, чья слюнка изо рта тянулась к лужице на лаковой поверхности, а посапывание заполняло небольшую комнату. Конечно, госпожа Е не понимала поведения дочери, да и особо не интересовалась её жизнью, дабы не обременять свою. Однако всё же направила ту к психологу, и, конечно, Е не понравилась эта идея, ведь кто поверит в существование кошмаров, связанных с куклой, у восемнадцатилетней школьницы?       Молодой психолог с интересом выслушивал каждый сеанс Шухуа и её рассказы о самом большом ужасе, о том, как слышала тишину, что разрывала душу, о том, как чувствовала всё то в ночи, что чувствовала та брошенная вещь, над которой поизмывались так же, как порой поступали люди и с Шухуа, о том, как грудь заполняли страх и дикий ужас, оставаясь там, в своём подсознании наедине с ней. И каждый раз слова мужчины о том, что бояться — это нормально, пронзали душу девушки, которая порой боялась даже собственного отражения в зеркале, в надежде не увидеть там её — куклу, прозванную когда-то Лили, но каждый раз видела в зазеркалье лишь себя. Такую же брошенную, разбитую, с синяками под карими покрасневшими глазами, за которой ухаживала такая же разбитая жизнью хозяйка и по совместительству первая и, вероятно, последняя любовь Шухуа — Со Суджин.       Суджин была немногословна, она часто скрывала чувства от других, пряталась, старалась не показывать слабости людям, что попросту могли их использовать против неё. Потому Со часто казалась такой холодной, отстранённой, порой даже жестокой, ведь своим словами девушка могла любого задеть, порой так, что внутренности разрывало на части, поэтому с Суджин никто не смел водиться. Они не знали, чего ждать от этой задумчивой, погружённой в себе девчонки, которая боялась любить.       Любовь — слишком глубокое чувство. Школьница считала, что вряд ли сможет кого-то полюбить так сильно, как когда-то любил её отец — единственный человек в семье, который всегда был на стороне Со. Даже когда мать орала на неё в очередной раз, бросала посуду, что разбивалась вечно о стену и своими осколками оставляла шрамы на белоснежной коже Суджин, отец вступался за неё, прятал за своей спиной, сжимал её холодные дрожащие руки в своих больших и таких тёплых, каким было и его сердце. Жаль, что он покинул их так рано, оставив Суджин один на один с личным адом и свирепой матерью, пьющую бутылку за бутылкой. А всё потому, что она так же слишком сильно любила его, но ненавидела Суджин, потому что она была её ошибкой, была нагулянной на стороне. И только не родной ей отец всегда принимал, как родную. Любил, защищал, помогал, утирал горькие слёзы с лица и извинялся за такую ужасную жизнь, ведь если бы он тогда не простил её мать, если бы не заставил рожать, появиться Суджин на свет, — вероятнее всего, девочка не увидела той несправедливости к себе и не ощутила жестокости всего мира после смерти единственного любимого ею человека.       Может, поэтому последние три года были невыносимыми для Суджин, может, поэтому она отказывалась от собственных чувств, чтобы сердце перестало биться, чтобы холод овладел телом, чтобы смерть однажды пришла к ней так же внезапно, как и за отцом. Может, так она смогла бы спастись, дабы не испытывать больше эту жгучую боль внутри, эту ненависть к себе, эту пустоту, что поглотила весь внутренний мир Со.       Каждый раз, когда она закрывала глаза, воспоминания и низкий мужской голос, его смех заполняли голову Суджин и заставляли ощущать вину, от чего из-под закрытых век и дрожащих ресниц показывались горькие слёзы, скатывающиеся по вискам, оседая где-то на смолистых волосах, а в груди образовывался камень, чьи углы резали лёгкие в кровь, разрывая и рёбра вместе с ними, отчего было тяжело вдохнуть. И крики из-за боли застревали где-то там, внутри, так и не вырвавшись ни разу из пухлых израненных уст.       Но встреча с Шухуа, с девочкой, казавшейся одиноким цветком посреди пустого поля, такой нежной, такой грустной, такой поникшей, погружённой в себя, казалась спасением, ведь Со чувствовала то тепло в груди, когда их взгляды встречались, чувствовала ту грусть, ту боль в глазах, знала, каково это — быть забытым всем миром, быть изгоем, быть не таким, как все, быть тем, кого никто и никогда не поймёт как и снаружи, так и внутри. Поэтому они стали спасением друг для друга, создали то убежище, лишь для них двоих, место, где можно спрятаться, убежать от проблем, от горести, от страхов, от одиночества и личных демонов.       Постепенно узнавая друг друга, девушки поняли, что лечили те давно вскрытые раны, заполняли пустоту внутри, забываясь в нежных объятиях и страстных поцелуях, ночных разговорах и блеске карих глаз. Тогда Шухуа уже не нужен был психолог, а вместе с тем и мать. Так же, как и Суджин постепенно стала забывать отца, отпустив его мысленно, но оставляя где-то глубоко в сердце, тёплым отпечатком, ведь знала, что он всё ещё жив, существовал там вместе с ней, в прошлом, которое вечно.       Даже сейчас им не нужен мир, им не нужно быть где-то, чтобы стать счастливыми, потому что они уже счастливы, уже вместе, уже утопали друг в друге, уже вдыхали тот аромат любви, пьянея от него и постепенно погружаясь в царство Морфея.       Кончики носов девушек слегка соприкасались, пока блеск в карих глазах у обеих мерк, а практически обнажённая грудь, прикрытая белой простыней, вздымалась медленнее. Тонкие, холодные пальцы проводили линии по бледным щекам и ровному носу, по родинке под левым глазом, такой же, как была под правым глазом Суджин.       Может, и это что-то значило в их жизни. Может, и эта обозначила судьба.       Е под нежными касаниями любимой чувствовала, как веки тяжелели и сон одолевал, а после снова была тьма, снова чёртовы крики, снова душераздирающая тишина, рвущая на кусочки. И снова те глаза, в коих читалась тьма и пустота. И снова сковывающий страх и пот, стекающий по телу, дрожь, из-за которой невозможно обрести контроль, и крик, застрявший где-то в горле, где-то в той кромешной тьме. И когда Шухуа вновь раскрыла глаза, оказываясь в реальности, увидела то самое существо, вышедшее из её кошмаров, ту куклу, ранившую её детскую психику и преследовавшую её так давно, чувства и мысли которой заполняли всё внутри Е, заставляя чувствовать её виноватой за всё произошедшее с Лили.       Она сидела на ней, на животе, лицо было полно ужаса, тишины и безэмоциональности. Те самые растрёпанные волосы, по которым давно никто не проводил маленькой расчёской, те самые глаза, выдавленные детскими пальцами, та самая изорванная одежда и та самая дыра, на месте которой должна была быть правая рука. Только теперь её розовые губы, по которым текла кровь, открылись в попытке что-то сказать, но в ответ Шухуа услышала лишь оглушительный крик, что заставил перепонки в ушах лопнуть, слёзы стечь по бледным щекам, губы раскрыться в немой мольбе о помощи, а сердце разорваться от страха на мелкие кусочки.       И так исчезла она. В немом крике о помощи, со взглядом в пустоту, со слезами на бледных щеках и любовью к Суджин в сердце. Так её уничтожил личный ад, личный страх, который съедал её, уничтожал, раз за разом поглощая.       Так вина, которую Шухуа могла искупить, превратилась в ничто, в пустую мечту маленькой девочки, жившей где-то глубоко внутри, спрятанной от людских глаз, от боли. Она была куклой в руках Суджин, отдавалась ей осознанно, потому что любила до безумия и по-другому не могла, а в ответ получала поцелуи, честность и любовь. Она хорошо ухаживала за ней, оберегала, гладила по голове, ярко улыбалась и смотрела в любимые карие глаза, полные звёзд безграничной Вселенной. Так Шухуа познала любовь, искреннюю, обнажённую, полную страсти, горячих женских тел, жажды, потягивающей где-то внизу у половых губ, мокрых, жаждущих её длинных пальцев, а там и проворного языка.       Только теперь не осталось ни той любви, ни жажды её губ, покрывающих поцелуями раскалённое тело, ни улыбки на устах, ни счастья, ни нежных прикосновений, пронзающих до мурашек, ничего…       В то утро, на следующий день, Суджин проснулась одна в своей холодной постели, без милого сапа под ухом, без милых потягиваний, без стона от солнечного света, без скривившейся улыбки, без простого «доброе утро» и без сладкого поцелуя, переходящего во что-то большее, более интимное.       Так Суджин потеряла любимую, так вновь лишилась единственного дорогого человека, так она стала забываться в вишнёвых сигаретах, пустоте внутри, совместных воспоминаниях, что заставляли кричать от боли каждую ночь, просыпаясь в поту. Теперь Шухуа и отец стали приходить вместе. Теперь они объединились, съедая Суджин изнутри. Так они уничтожали ту, что пыталась любить изо всех сил и любила слишком сильно, чтобы вновь всё потерять.       И сколько Со ни приходила домой к Е, сколько бы ни стучалась в дом, расспрашивая усталую мать, что вовсе позабыла о дочери, сколько бы ни бегала по пустой, такой одинокой комнате, принадлежавшей когда-то Шухуа, она не могла отыскать её даже в тех романтичных местах, где они когда-то оставались вместе, наедине, наслаждаясь друг другом при свете солнца, под ласкающими лица лучами забываясь в нежных поцелуях.       Так она снова поняла, каково любить, ценить каждый момент и снова в итоге потерять, каково ощущать, как боль, когда-то заполнившая всё внутри, вернулась вновь с двойной силой, словно кислота, разъедала органы, заставляла корёжиться, кричать и плакать, чувствовать, как всё жаждало лишь её касаний, как мир вокруг стал серым, невыносимым, как дышать становилось тяжело без неё, как превращалась в бездушный сосуд, такой же, как была раньше — ничтожной тварью, ошибкой своей матери и просто случайно появившейся на свет девочкой, которую когда-то защищал отец.       Так Суджин снова осталась одна, забытая, покинутая всеми, отвергнутая любимыми и выжидающей собственной смерти с косой.       Если бы она только знала, что та кукла на полке в её комнате, которую Шухуа боялась до чёртиков и так просила спрятать с глаз долой, и была её когда-то возлюбленной, сгинувшей, навечно заточённой в кукле с большими карими глазами, с фарфором вместо кожи, с потрёпанными, вырванными в некоторых местах коричневыми волосами и со страшной улыбкой на ненастоящих устах, окрашенных в красный.       Так Шухуа осталась куклой Суджин навсегда, а Суджин, в свою очередь, потеряла себя окончательно.