Мы будем танцевать, пока не наступит рассвет

Холодный ветер бьет в бок, встречаясь с потоком горячего пара с обратной стороны, собираясь в белесые завихрения поверх вечернего неба. Брок чувствует, как всю шкуру передергивает, пока он стаскивает ботинок, вместе с окровавленным носком – осколком от последнего взрыва пропороло ногу вместе с обувью – но не то, чтобы это сильно беспокоит его теперь. Второй ботинок шлепается тут же, и он вытягивает убитые ноги на влажный природный ковер, наблюдая заторможенно, как серо-зеленые лопасти мха пропитываются кровью. Закончилось. Двенадцать лет казавшейся бесконечной работы. Изо дня в день, без остановок, без перекуров, со срывами на себя, близких, блядский мир и все что есть в том. Пока они не додавили склизкого, многоголового гада. - Командир, ты в порядке? – Барнс нарисовывается из-за спины, касается загривка, сгорбившегося на покатом валуне Рамлоу, чешет коротко, как подозрительно притихшего кота. Бодрый и внимательный, ничуть не вымотанный зачисткой, кончившейся минут пятнадцать назад. - Поехали домой, Барнс, - Брок откидывается головой на знакомую руку, прикрывает глаза, вжимаясь босыми ступнями в блаженную прохладу странной травы. Хер его знает, что там можно нацеплять в открытую рану, да его оно не слишком трогает в этот момент. Ничто вообще не заботит, кроме родного тела рядом и перспективы вернуться. Не в дом, а домой. В покой. Баки смотрит подозрительно на постаревшего за последний час будто бы на все двадцать лет любовника и едва улыбается. Тот устал до желания развалиться. Готов был, кажется, прямо здесь это сделать и осудить его было бы трудно. Да, однажды Брок Рамлоу не рассчитал свои силы, вписавшись в такие крутые горки с нанимателями, что пришлось еще долго расхлебывать, временами молиться, много пить и хоронить дорогих людей, которых и так было сосчитать по пальцам. Но теперь они закончили, добили Гидру, подчистили последние хвосты и могли уйти на покой. Печь пироги с рваной свининой, смотреть вечерами футбол и ругаться на соседских детей сквозь зубы, когда те влетали на своих великах прямо под ноги, пока идешь с руками, полными покупок. Кто знает, может командира попустит через пару лет и опять начнет нарываться на неприятности, но прямо здесь и сейчас их больше ничего не держало у прошлого. - Да, поехали. Давай, только ногу тебе осмотрю. Где успел? Барнс смещается, шлепаясь задом прям на влажную подушку из мха, забирая пострадавшую конечность командира себе на колено. Местами со стертой кожей, застарелыми мозолями, следами шрамов и глубоким порезом прямо перед внутренней лодыжкой, смуглая стопа все равно его не отталкивает ни капли. Прижался бы губами, успокаивая, как дома, да разойдется же ворчание и кровь остановить стоило. - Милза прикрывал. - Сорок лет под сраку. Ума, как не было, так и нет, - Баки ворчит на чужого-родного бойца, заливая рану антисептиком из походной аптечки, под светом фонарика рассматривая то, что в глубине, прикидывая стоит ли звать врача сейчас или потерпит до базы. - Не бухти. Замотай покрепче и поехали. - Не командуй. Я тебе не Милз, чтобы на пузе покорно ползать. Сделаю все, как следует и отнесу в джет. - А если я против? - А когда меня это трогало? Брок втягивает с шумом воздух, выпрямляясь, упираясь пяткой в бедро упрямого придурка, испытывающего его терпение изо дня в день вот уже который год, тем самым подгоняя жить. Он, словно это вчера было, помнит, как Барнса шатало и корежило от перехода с личности Зимнего на нормального человека. Помнит, как подскакивали оба в ночи, как того срывало, как он сам метался то по одной стране, то по другой, отлавливая чужую поехавшую кукуху вместе с владельцем, помнит, как пришлось сбежать в гребаную Африку, чтобы от них отъебались, дав покоя. Помнит, как самого лихорадило то от воспалившихся ран, то от пойманного вируса, то от свежих пулевых, как из всего этого выдирали сильные руки, в полубреду мерещился серьезный, влажный взгляд и дебильные шуточки из прошлого века. Это все так давно было, что стыдно вспоминать, а Броку кажется, что еще свежо и возящийся с его ногой, бухтящий через зажатый в зубах фонарик, Барнс не реальный. - Уже развестись не грозишься? – Замечая его взгляд, усмехается Баки, передавая фонарик любовнику в руки, заканчивая с перевязкой. Повезло еще, что только распороло ногу, а не оторвало к чертям. Вторую он все же тоже осматривает внимательно, хоть из повреждений только лопнувшая под большим пальцем мозоль и застрявший между кривоватых пальцев мох. - Мы еще не поженились. Где, кстати, хочешь? – Возня у его ног, вызывает у Рамлоу только непонятную даже ему нежность. Барнс так старательно ощупывает стопы, что это почти что можно принять за массаж, и даже эта мысль отсылает к возвращению домой. Что он теперь считает своим домом? Место или человека? - Как где? В Венеции. Хочу особняк на маленьком канале, чтоб кидаться в людишек на гондолах хлебом и лупится с лодочниками на веслах. Мы же обсуждали уже. - Я спросил, где свадьбу хочешь, а не похороны нашего медового месяца. Что-то у тебя туго с соображением сегодня, Барнс. Ужин закажем доставкой, не пущу такого к кухне. А сейчас рот без возмущений закрыл и понес меня в джет. Баки распахивает рот, чтобы высказать все, что он думает по поводу чужого остроумия и захлопывает его с громким щелчком, замирая там же, где сидел, любуясь. Брок все еще кажется не по годам старым, но теперь улыбается, ткнув в уголок губ сигарету и на фоне неба, расправившего этой ночью звездное покрывало в лучше виде, завораживающе красив. - Все равно в Венецию хочу, - заявляет Барнс, поднимаясь и любовника поднимая, игнорируя ворчание, пополам со скабрезностями на счет своих предсвадебных фантазий, пока топает к джету. Они закончили все свои дела и можно было больше не переживать о том, что что-то не срастется, пойдет не так, сорвется. Можно было вообще ни о чем не переживать, выйдя честно на пенсию. Оставалось только узнать, есть ли для пенсионеров скидки на свадебные церемонии. А то пенсия штука такая, пора было начинать экономить.