— Эй, слышишь?

      — Знаешь, если я кричу достаточно сильно, то их не слышу, — говорит Джинкс осипшим голосом и подбирает ноги под себя, стараясь не задевать осколки. Хотя смысл, если руки и ноги и так все в маленьких порезах, а одна из костей предплечья и плечо, кажется, вовсе сломаны.       По крайней мере, выглядят они неестественно вздувшимися и посиневшими.       Экко ловит воздух всё ровнее, пытаясь зажать пулевое. Есть надежда, что печень не задело, а рёбра не раскрошились настолько, чтобы воздух в лёгких начал смешиваться с кровью. Хотя какая разница, если этой передышкой их стычка не закончится.       Очередная стычка за последний месяц.       — Хотя если кто-то кричит рядом – тоже, — продолжает Джинкс и шумно шмыгает, втягивая кровь. По-хорошему, делать так не стоит. Но, опять же, кого это волнует? Джинкс чему-то улыбается, но потом мотает головой, сжимается ещё сильнее и шепчет: «Да знаю я».       — Обычного разговора недостаточно? — спрашивает Экко. Просто чтобы потянуть время, просто чтобы Джинкс потеряла бдительность, просто чтобы как-то остаться в сознании.       И ещё тысяча других «чтобы».       Джинкс издаёт звук, похожий на нечёткий «мье».       — Ты даже не пробовала.       — Как будто ты что-то понимаешь, — повышает голос она, а потом стискивает себе локтями голову так сильно, будто хочет её раскрошить.       «Понимаю», — хочет сказать Экко.       Когда все, кто был дорог, объявлены мёртвыми либо приняли сторону врага. Когда каждый, кто обещал помочь, в итоге отворачивается и прячет взгляд. Когда город, бывший домом, становится опасностью. Когда всё вокруг спустя несколько лет стабильности рушится, а в голове всего одна мысль: «Это моя вина».       «Всё это – из-за меня».       С другой стороны, вряд ли это можно сравнить с тем, что происходит с Джинкс. Она слышит кого-то другого. Она с ними разговаривает, велит замолчать, шипит о том, что сама всё знает, из-за них плачет и, в конце концов, срывает голос в попытке их заткнуть. По сравнению с ней, Экко – всего лишь обычный человек, который сам с собой помириться не может.       Настолько, что пытается построить машину времени.       — Может, и не понимаю. Но ты хоть попробуй, — Экко садится ровнее, цепляясь свободной рукой за торчащую арматуру. Джинкс похожа на насильно засунутое в куб тело, которое переломали во всех возможных местах. Конечно, физически она не настолько пострадала. Но выглядит именно так.       Стоило быть с ней полегче.       — Отвянь. Мог бы и свалить уже.       Экко смеётся немного болезненно. Овеборд валяется совсем рядом.       — Я бы с радостью, да кое-кто мне рёбра сломал.       Джинкс выглядит почти испуганно.       Чёрт, «Джинкс» и «испуганно» – вещи несовместимые, но её взгляд выныривает из-за рук и выглядит так, будто она совершила ужасную ошибку. Будто не хочет, чтобы то, что она видит, было взаправду. Будто она заигралась и не заметила разрушительных последствий.       Но потом её взгляд становится жёстче, даже злее, и она говорит:       — Сам виноват.       «Сам виноват». В этом, или в том, что Джинкс – Джинкс, в том, что Вай в итоге бросила весь город и тусуется с лучшими из лучших Пилтовера, в том, что они просто поговорить нормально не могут? Половину, конечно, можно повесить на других. Но Экко мог предотвратить и первое, и второе, и третье, и даже четвёртое.       — Не спорю, — кивает он. Джинкс продолжает рассматривать «мальчика-спасителя», а «мальчик-спаситель», в свою очередь, пытается снова найти в ней Паудер. Она же там есть. Она точно где-то там. Это было понятно на мосту, несколькими минутами ранее, и в первые её дни у Силко. Это было понятно по тому, что Джинкс до сих пор не пыталась убить Экко. Покалечить – пожалуйста, но никогда не было неизлечимых ран.       У Джинкс взгляд меняется каждую секунду. То грустным становится, то злым, то сонным и даже немного виноватым. Пустым, словно не с ней это происходит. Печальным, что это всё же не так.       — Ты просто концентрируйся на голосе.       Джинкс моргает. Её подбородок покоится на коленях.       — Что?       — Когда с тобой говорит кто-то… — Экко задумывается. Для неё-то и те реальны. — Кого не только ты можешь слышать.       Джинкс фыркает.       — Ну или на своём, если говоришь ты.       — Ты вообще много болтаешь для раненого.       — И что?       — Умереть можешь.       Экко снова издаёт смешок.       — Ужасающая Джинкс волнуется о смерти, кто бы мог подумать.       Та хмурится и видимо прикусывает себе язык. Сказала что-то не то?       Они сидят в тишине ещё немного, пока Джинкс не закрывает глаза и не кривит рот. Похоже, голоса к ней снова пришли.       — Эй, зачем тебе вообще гадить Зауну?       Она бурчит:       — Не твоё дело.       — Ладно Пилтоверу, — тем не менее продолжает Экко. — Ещё понимаю. Но своим за что?       Где-то сверху звучит топот. Сверху и сбоку. Джинкс с Экко сидят в одном из подвальных помещений, свалившись сюда с почти двухэтажной высоты из-за прогнившего пола и хрупкого стекла. Позвоночник жалобно отзывается на очередные потуги встать. Джинкс пока двигаться даже не пытается. Не только из-за того, что идти ей некуда. Она проводит взглядом по стене, слишком длинной, чтобы выбраться самой.       — Были бы своими, не бросили бы.       Экко не находит ответа.       Ты-то её тоже бросил.       Джинкс морщится, а потом внезапно спрашивает:       — И вообще, твои светлячки не могут поскорее нас найти?       — Поджигатели.       — Не важно, — словами отмахивается она. Потом словно что-то опять слышит. А потом хихикает и начинает смеяться. — Поджигаю я – и я злодейка, тоже самое делаете вы – и вы у нас герои, ну надо же!       Напоминать, что поджигали они корабли Силко, а не всё подряд, Экко не решается.       — Я собираю оружие – я безумна! — осипший голос придаёт её голосу зловещности, и Джинкс продолжает его повышать, размахивая здоровой рукой, пока больная прижата к голове. — Но это делает этот… этот придурок из совета – смотрите, он у нас спаситель!       Говорить о том, что Джейс в итоге об этом сильно пожалел, даже не нужно. Она не поверит. Хотя сам Экко знает об этом только от Хеймердингера и только из-за того, что йордл «хорошо знает Джейса».       — И вообще! Вай устраивает разрушения из-за того, что хочет подраться по-дружески, и ей всё сходит с рук! — она кашляет и переходит на шёпот. Такое ощущение, что скоро совсем потеряет голос. — А я – и я уже…       Теперь смеётся уже Экко.       Нервно.       — Так у нас это по-дружески?       Джинкс останавливается и смотрит недоумённо. Моргает два раза, потом надувается и снова замолкает, отводит взгляд.       — Ты не пойми неправильно, — продолжает Экко. Нельзя допустить, чтобы взгляд Джинкс поменялся на тот самый, измученный собственными проблемами с мозгами. — Но Вай никому ничего не ломает.       Джинкс всё ещё молчит.       — И вообще не обязательно драться для того, чтобы поговорить, — в конце концов, это также очередной разговор после очередной стычки за этот месяц. Больная уже-почти-традиция. — Можно просто взять и поговорить.       Джинкс, в свою очередь, не говорит, что вообще-то пыталась.       С ним, с Вай, да даже с остатками баронов Зауна. Никто не слушал. Никто. Потому что ты им на самом деле не нужна. Они видели её и либо готовились к драке, либо убегали, либо смеялись и говорили, что она им больше ничего не сделает. Потому что ты пустое место.       Вай снова просто пропала.       Экко, лицемер сраный, даже не пытался ей помочь.       В ту ночь голоса были только громче. Они выли, ржали как шакалы, орали, обзывались, мелькали силуэтами перед глазами и пытались разорвать голову изнутри. Они его убили. Они убили Силко.       Они убили папу.       И Джинкс пыталась их перекричать. Ушла на прежнее место, где эхо посильнее, и билась в истерике. От того, что это не должно быть правдой. От того, что её бросили. От того, что да заткнись, Майло, это не моя вина, я пытаюсь… я пытаюсь, чёрт возьми, быть полезной! От того, что для всех она монстр (и ладно, что монстр, но зачем её отгонять? Остальные с монстрами же общаются, почему она исключение?).       От того, что, кажется, её переставали замечать, когда она пыталась жить спокойно. Поэтому и пакостила. Потому что иначе Джинкс для них никто. Вернее, не так. Она для них проклятие, от которого избавились. Ошибка, которую стоит забыть. Паудер, умершая несколько лет назад.       И никто не думает, что Джинкс они тоже нужны. Хотя сама она, конечно, даже себе до сих пор в этом не признаётся.       Джинкс молчит, прикусывая себе язык и пытаясь не заплакать от обиды и от сплошных тыпроклятиетыбесполезна слов Майло, которые появлялись, когда никто не говорил.       Мальчик-спаситель как будто это знал всегда.       — Эй, слышишь?       Джинкс всё ещё молчит, но хочет, чтобы этот светлячок не замолкал. Потому что, кажется, голоса его боятся.       А он как будто это понимает.       — Ну, ладно, — Экко смотрит наверх, потом снова на неё. Следит.       И продолжает говорить.