Правда

Слышится тихое сопение на плече у Феликса. – Хёнджин-а... Хён-а? – Феликс чуть поворачивает голову в сторону, рассматривая тихого Хёнджина, спокойного Хёнджина. Его почти сохранившуюся после целого рабочего дня укладку, накрашенные глаза, брови, красивый нос и розоватые губы. – Хёнджин-а, ты поспи, я пока скажу... – парень тихо сглатывает, начиная шопотом, – помнишь перед выступлением с taste ты сказал, что снимешь все кольца, ведь тебе не удобно, боишься потерять, да и они парные, символ нашей... – это слишком больное слово, которое будто оседает в горле тяжёлым свинцом, – они символ нашей дружбы. Знаешь, а мне удобно с ними, всегда было, с того дня как они стали для нас парными, – он прикрывает глаза, откладывая телефон, в котором только что скроллил ленту стэй тиктока, показывая Хёнджину фанатские видео с ними, Феликс любит такое, считает это милым... ему греет душу то, что стэй не ошибаются. – Я хочу их носить всегда, помнить о тебе всегда, особенно в этой песне, – сердце начинает биться быстрее, стучится о грудную клетку, пытаясь вырваться, как запертая птица, обреченная на вечную жизнь под чёрной тряпкой, она требует свободы. – Помнишь, весной я принёс тебе кусочек её лирики, там было буквально четыре строки, тебе очень понравилось, ты сказал, что это чувственно и так... отчаянно, что мы вместе придумали продолжение, – дыхание почти ровное, но глаза начинают заполняться подступающей слезами безысходностью, болью. Быстро проморгаться, стереть скупые капли с щёк рукавом – единственный выход. Глаза закрыты, голова пуста, но эти слова будто перманентно вбиты, напечатаны на подкорке, на внутренней части век, они повторяются снова и снова: Без тебя я не могу ни на чем сосредоточиться, Теперь приди и попробуй меня сейчас, Тебе понравится. Я прошепчу тебе сократить разрыв между нами, Наши дыхания ненадолго соприкасаются. Быстрее в этом сладком месте. Большая, тяжёлая от неожиданности ладонь танцора ложится на феликсово бедро. – Ой, Хёнджин-а, ты проснулся, пошли спать, поздно уже, что-то мы сегодня засиделись, – Феликс чуть пугается, пытается не подать виду, улыбается и кладёт руку на хёнджинову. Так по-обычному привычно, для одного в знак дружбы, но для другого стыдного секрета. – Я не спал, – Хёнджин открывает глаза, врезаясь во взгляд уставших, но внимательных и растерянных глаз напротив. он вдруг сплетает пальцы рук в замок, вокруг маленькой, нежной ручки двадцати двух летнего парня, прокручивая парные кольца на его тонком пальчике вокруг своей оси. – Наверное правда вечер сказывается, - другой рукой Хёнджин дотягивается до дальнего виска парня, чуть прочесывая волосы, запрявляя некоторые назад, поглаживая нежную кожу за ухом, останавливается на шее. Хёнджновские ладони прохладные, поглаживают, остужают жар кожи младшего. Сердце мгновенно переходит на вопль, бьётся громко, о позвоночник или о рёбра – не понятно. Феликс пока не знает, что их сердца бьются в унисон, отбивая один и тот же ритм. Они колотятся, разбивают внутренние органы, уничтожают изнутри, медленно и больно. – Ты одну строчку забыл, – Хёнджин смотрит внимательно, с чужой рукой в замке и своей на его шее. – Какую? – от неожиданности выдаёт феликс. – "Правда выходит наружy быстрее в этом сладком месте" – эту, – Хёнджин пропевают её почти шопотом, слишком тихо и одновременно так громко, что Феликсу закладывает уши, в них слышно лишь тонкий писк мертвых клеток мозга, в них слышно лишь отдачу пульсирующей крови. Чужая рука перемещается на тёмный отросший затылок младшего, чуть наклоняя. Сухие горячие розоватые губы накрывают другие, такие же сухие, но по форме бантиком. Так правильно и нужно сейчас, что солёные слёзы делают поцелуй влажным, приятным. Он не сдержался, он вовремя не вытер рукавом, не проморгался. Язык о язык, медленно, понимающе, сканируя каждое движение, отвечая на него, взаимодействуя с ним. Так плавно, чувственно, и горячо будто на каждом кончике нервного окончания появилось ещё сто таких же, а потом ещё и ещё. Слишком хорошо, слишком влажно и слишком глубоко. – Эй, ну ты чего? – Хёнджин чувствует соль, нехотя медленно отрывается, чуть улыбаясь, говорит нежно, хочет разъединить замок рук, чтобы скорее стереть дрянные, не нужные капли с щёк, с подбородка, с шеи. – Не отпускай, – красноватые глаза пуговки смотрят с признательностью и таким теплом, что Хёнджин сейчас же получит самый настоящий солнечный удар. Но на самом деле, уже того не зная, он получил его, тогда, давно, почти пять лет назад. Натягивая край рукава на свободную руку, он медленно промакивает усеянное виднеющимися из под макияжа поцелуями природы, чуда наследственности. – Давай еще раз также, я не верю, – так тихо скуля, будто бы кто-то услышит, низким шопотом, что у Хёнджина мутнеет в глазх, Феликс приближается к уже не чужому лицу, прося. И получает сразу же то, что хотел – глубоко и мокро, нежно и сладко с придыханием, и будет получать всегда, когда захочет. Ведь теперь он знает. Он знает, что теперь парные кольца нечто большее. Взгляды, объятия - нечто большее. Слова – нечто большее. Стук сердец, которые бьются в унисон, они чувствуют друг друга физически через прижатые мокрые обнажённые тела, теперь им не нужно на свободу, теперь они знают.