Холодное блюдо

— Пушкарёва, ты хоть слово вымолви! Молчишь как рыба об лёд! — рявкнула Виолетта Семёновна, хватаясь за набухшие от мигрени виски. Отчетный концерт скоро! Она готовилась к нему целый год, муштруя этих обалдуев как в последний раз, а те ей финт выкинули за всё хорошее. И ладно бы мальчишки, а то ведь девочки! Леди, мать их за ногу! Виолетте хотелось рвать и метать, хотелось напиться холодным вермутом до беспамятства и переспать с женатым звукорежиссёром, хоть и давала сама себе клятву в ярославском монастыре, что во грех не окунётся больше, а не то ходить ей в старых девах до седых волос. Впрочем седых волос у неё уже было хоть отбавляй, но все они были тщательно закрашены огненно-рыжей хной. Да и как тут без седины с такими, как эти? — А нечего видно сказать, — чеканно отрезала пожилая директриса, поедая высокомерным взглядом сжатую фигурку ученицы. — Ты, Пушкарёва, не в армии! Даже там дедовщина под запретом! А ты, милая моя, на отца-солдафона насмотрелась и думаешь, что все конфликты ором и мордобоем решаются! Здесь другие правила, запомни это раз и навсегда! В нормальном обществе это неприемлемо! — стиснув зубы, директриса шумно выплюнула последнюю фразу, будто бы не замечая, как по щекам девочки уже катились крупные слёзы. Не в состоянии больше сдерживаться, девчонка разревелась навзрыд, размазывая по лицу солёные дорожки. Все ее хрупкое тельце пробирала дрожь, она тяжело и часто дышала, обреченно захлёбывалась, но в слова преобразовать обессиленные всхлипы не удавалось. — Они саааами, — наконец прорыдала бедолага, вытолкнув из груди первое членораздельное. — Что сами? — менторски осадила ее директор. — Сами тебя толкали? Сами оскорбляли? Сами в волосы вцепились? Только вот на тебе, дорогуша, ни царапины, а Кира…в синяках! — это «Кира» прозвучало так обособленно, будто речь шла минимум об английской королеве, а не о заносчивой выскочке, которая объявилась в их школе танцев без году неделя. — Подождите, дайте Катя расскажет, объяснит как-то. Ведь нужно разобраться! — умоляюще протянула Виолетта Семёновна с надеждой глядя на давящуюся слезами подопечную. — А нечего разбираться! — отрезала начальница. — Вета, ты не лезь! Раньше надо было! Вы хоть понимаете, что в нашей школе появилась такая ученица! Она занималась в Ленинграде в студии самой Романовой! — В Петербурге, — буркнула Вета, в мыслях закуривая. — А что ж не осталась там? — подметила она риторически и инстинктивно потянулась в карман за пачкой. — А это не наше дело, Веточка! Наше дело — учить детей танцевать и поддерживать в этом ареале искусства здоровую, подчеркиваю, нормальную атмосферу, а не уличные разборки! Нам этого во дворах хватает! И, да, конечно, Петербург! Простите меня, я просто старой закалки! Я ещё из того времени, когда Питер был Ленинградом, а девушки были эталоном нравственности, а не такими, как эта Пушкарева. Ей тринадцать, а она кулаками машет! Оторва! Никакой культуры! Вон! Я сказала и повторять не буду! Катя тяжело вздохнула. Мир внутри неё пошатнулся. В тот момент, когда властная рука директора школы танцев взяла ее под локоть и повела к себе на ковёр, она даже представить себе не могла, что все обернётся столь фатально, хотя сама ситуация была тривиальной до жути — обычная подростковая драка, которую учинили девчонки, а свалили всё на неё. Кира, которая все и затеяла, продемонстрировала откуда-то взявшийся синяк, и всё закрутилось. Катя и раньше популярностью не пользовалась, а после того, как в их танцевальном классе появилась Кира Воропаева, и вовсе сожрать стали готовы. Кирюша, как называли девицу педагоги, была из богатой семьи. Ее отец в своё время вращался в бандитских питерских кругах, на чем сколотил целое состояние, но вовремя остыл и решил выйти из игры. Уйти на покой, как говорится. Воропаев завязал с грязными деньгами и легализовал бизнес по пошиву одежды. Он перевёл все активы в Москву, заручившись поддержкой старого друга, а после слияния двух капиталов, образовалась их общая фирма, не сходившая отныне с голубого экрана. «Зимой и летом ношу Zималетто» — пестрила теперь на каждом шагу, ещё не набившая оскомины, первая столичная реклама. В качестве модельера выступал молодой, но очень талантливый серб с нетрадиционной сексуальной ориентацией, который своей эксцентричностью и неуёмной харизмой стал символом московской свободы после железных советских тисков. Как-то на одной из первых презентаций он поклялся снять с российских женщин оковы предрассудков и облачить их в лёгкий, струящийся крой новой, современной моды, за что был воздвигнут в ранг мессии в мире русского прет-а-порте. Младшая дочка Воропаевых с малых лет вращалась в этом ярком, сияющем мире, поэтому на Кирюшу в школе молились. С первых дней белокурая бестия стала ведущей солисткой, а занимавшая это место раньше Даша Крылова встала у неё за спиной, но на Киру вовсе не держала обиды, ведь Воропаева наобещала ей фирменных цацок, и та поплыла, а за ней и все остальные девочки в группе. Кате же это было не интересно. За модой она увлечённо не следила, костюмы на танцах выдавали в школе, а на то, кто в чем ходит после занятий, Пушкарева внимания не обращала — лучше книжку почитать, чем часами обсуждать чужие шмотки, как это делали девчонки. Наверное за отсутствие покорного трепета она и попала к Кире в опалу. — Пушкарева, ну чего ты ревешь? Будто тебя из «Тодеса» поперли. Хватит, может? На другой кружок запишешься! Я, вон, ходил на конструирование, сейчас хожу на выжигание, — щуплый взъерошенный ботаник, похожий на неоперившегося воробья, увлеченно пинал грязный, сдувшийся мяч и попутно пытался подбодрить подругу любыми способами. Получалось у него плохо. Девочка продолжала громко всхлипывать и обреченно мотать головой. — Коля, это мечта! Это моя мечта… Ты… понимаешь? Вы… понимаете? Коля не понимал. Он усердно изображал сочувствие на своём прыщавом лице, почёсывал темно-русый вихор на голове, но внутри негодовал. Мало ли в жизни занятий. Сдались ей эти танцы-шманцы. Тем более дядя Валера, Катин папа, никогда бы не позволил дочери связать жизнь с таким сомнительным ремеслом. Полковник был человеком практичным и ратовал за стабильность, в будущем он видел дочь экономистом, студенткой престижного ВУЗа, а не отплясывающей на сцене «а ля Канкан». Так что всё произошедшее можно было отнести к божьему промыслу. Все, что не делается — к лучшему. — Я отомщу ей, Коля! Я клянусь! — пробормотала девчонка и яростно насупилась, по-полковничьи сдвинув брови. — Да ладно тебе, Катька! Брось! — Вот увидишь…