Когда я встретил его

      Когда я впервые встретил его, у него были растрепанные ветром черные волосы, с запутавшимися в них стальными цепочками и полумесяцами, спускающиеся с ушей, - бледная кожа и весьма помятый вид; тем утром он зашел, почти рухнув на темную барную стойку из красного дерева, раскинул по ней локти, (было воскресенье, 12:47), и хрипло пробурчал, копаясь в карманах своего криво сидящего на плечах пальто:       - Кровавую Мэри, пожалуйста..       Я продолжал наблюдать за ним, - невозмутимо протирая стакан – я продолжал наблюдать его, человека, к которому меня вдруг так странно и неожиданно… потянуло.        - Поострее? – Только и спросил я.       Он поднял глаза. Наши взгляды встретились – его глаза были почти черны, но так похожи на море, которое я никогда не видел, но которое так мечтал увидеть однажды, хоть на секунду, когда-нибудь; он был холоден, и его холод так чертовски был похож на мой.       На каждом худом и бледном пальце – по стальному кольцу, израненная кожа на косточках, обветренная на тыльной стороне ладони. Серебристая карта в руках – человек, закованный в сталь, расплачиваться похоже тоже будет железом.       - Мне… поебать. Любую. Просто дай мне выпить.       Я налил ему – большой и тяжелый стеклянный стакан, полный красного томатного бархата и приправленный солью и перцем; он выпил все, практически залпом, и тут же потребовал повторить.       - Ты же бармен, разве нет? Так чего стоишь?       Я смотрел на его покрасневшие припухшие губы – и думал лишь о том, как же они холодны. Настолько, что я никогда не узнаю.       - Да. Верно.       Я развернулся к стеллажам с бутылками и принялся готовить ему новую кровавую мэри, но я допустил главную ошибку: я посмотрел – всего лишь на долю мгновения – в отражение зеркальной стены перед собой: я увидел его, я увидел его кривую улыбку, он сжимал в руке телефон, но тут же положил его экраном вниз.       - Как тебя зовут?       - Вы не обязаны запоминать.       - Я хочу знать твое имя.       - Зовите меня своим именем, - я многозначительно вскинул брови и поставил перед ним его заказ.       Он прищурился:       - Я смотрел этот фильм, и этот фильм – дерьмо собачье. Как вообще можно трахать персик?       Мы пару секунд помолчали, с одинаковым упрямством и недовольством глядя друг другу в глаза.       - Я Чон Хосок.       - Я – Мин Юнги, - он протянул мне свою бледную, холодную руку, - я буду заходить к тебе иногда, если ты конечно не против. Хосок. Тебе отлично удаются коктейли на водке.       - Не против, - я пожал ее, но не слишком воодушевленно, - кстати для друзей я просто Хоби. Ну, или Хо.       - Мы не друзья, - он нахмурился, и буркнул куда-то в сторону: - Хотя мне почему-то кажется, что все возможно.       - Так и есть, - я не смог сдержать слабой улыбки. – Все возможно.       …У него было столько проколов и столько татуировок на теле, что невозможно предугадать; он любил тяжелый рок так же сильно, как и Neighborhood и Imagine Dragons, и этим противоречивым сочетанием был пропитан весь изнутри. Юнги любил черный цвет, но на самом деле – он просто к нему привык, а не любил, не воспринимал другие цвета ни в одежде, ни в чем-либо еще. Он перебрал все религии мира, но не нашел себя ни в одной, он много курил (хотя и не так много, как я), и прятал от меня слезы, когда я угодил в больницу из-за своих проблем с печенью, что весьма иронично для бармена, вроде меня. А ведь дело даже не в выпивке...       - Почему ты не сказал, какого черта ты мне не сказал?..       - Я … это не важно. Это не то, что ты думаешь       …И я рассказал ему. Сам не знаю, почему, я никому ведь еще не рассказывал. О том, что когда-то давно мое сердце было разбито и я не хотел больше жить. А таблеток было слишком много, и мой организм просто не выдержал, и теперь... иногда так случается, что я... Его глаза темнели с каждым моим словом. И я рассказал.. человеку, перепробовавшему все способы покончить с собой, за исключением может быть только огнестрела (негде достать) и утопления (он слишком хорошо умеет плавать под водой). Рассказал о том, чего всегда стыдился, и о чем так болезненно избегал разговоров много лет.       - Я найду его и убью его…       - Не надо, Юнги, - я сжал его руку так крепко, как только мог, - он в прошлом. А ты – здесь и сейчас…       Он понял. Я клянусь, он понял.       ….Но все это случилось позже. Гораздо, гораздо позже.       …В тот момент, в то «сейчас» мы продолжали смотреть друг на друга, положив ладони на эту холодную и темную деревянную барную стойку; я – по одну сторону, он – по другую.       - Вы к нам еще зайдете? - Спросил я нарочито официально и холодно.       - Непременно зайду. Может быть, даже на этой неделе.       Был март, воскресенье. А на часах - 14:23.

***

      Человек, с которым что-то не так.       Иначе я бы его не назвал; это «что-то не так» пронизывало его, тянулось за ним, что ни возьми: будь то вкусы, интересы, запахи, ассоциирующиеся с ним, или книги, которые он читал, но не любил. Те, что любил, - одновременно с этим и презирал… Невероятно.       Невыносимый. Отвратительный – но только для себя; он не видел, он не мог видеть, как красивы его глаза и их хмурый упрямый взгляд, когда он смотрит на осеннее пасмурное небо и щурится от ветра и сигаретного дыма.       - Ну и погодка…       Это была его любимая погода. Мы оба это знали. Но он – все равно продолжал, он как будто постоянно спорил с самим собой, оспаривал сам себя, лишал себя права быть, - наблюдать эту борьбу было невероятно тяжело, и вместе с тем – невероятно интересно.       Как вальс танцевать с каждым из всех его грехов.       Как путаться в паутине, зная, что можешь ведь и не выбраться потом.       - Ты спал сегодня? – Спросил я, выдыхая сизый дым, тут же исчезающий в очередном холодном порыве сырого октябрьского ветра.       - Нет.       - Бессонница?       - Нет. Или да. Не знаю... Какого хрена ты вообще так подумал? – Покосился он на меня недоверчиво.       - Твои черные синяки под глазами легко тебя выдают.       Я оставался невозмутим внешне. Стоя там, под кованой черной лестницей, с крутыми ступеньками, ведущими к неоново-желтой вывеске (сейчас она не горела, ведь было только 5 вечера), я внутри себя был чертовски, адово возмущен.       Человек, с которым что-то не так, снова: либо наглотался хрен разбери каких таблеток и валялся в бреду и судорогах всю ночь накануне, либо – опять слушал эту поганую классическую музыку, которую я так ненавижу… она такая скучная. И слишком переоцененная. А он - слушал с распахнутыми напрочь окнами, и наверняка оставался в этом же пальто, не удосужившись даже пройти дальше прихожей.       - Что это было, вишневый сок или кола?       Он вздрогнул; пожал плечами, опустив глаза, и торопливо затушил окурок в урне.       Он всегда выбирает что-то одно из этого, когда крепкий алкоголь вроде рома или виски уже в него не лезет больше. Приходится запивать чем-то, или мешать с колой.       - Понятия не имею, о чем вы, господин бармен.       Поднялся на несколько ступенек – и я ухватил его за руку; Юнги шикнул, зло обернувшись, и я понял, что у него, кажется, кончились бинты. Там, под рукавом, снова свежие порезы и синяки. Дурная привычка.       - Зачем ты это с собой делаешь? Это же тупо.       - Однажды ты узнаешь, зачем.       Я удивленно вскинул брови, я был недоволен таким ответом, - но он… просто молчал какое-то время.       Его взгляд был… пуст. И очень сейчас от этого места далёк. Он как будто смотрел сквозь время, как будто видел что-то, чего не мог видеть я; он… вспоминал кого-то? Или что-то? Он любил когда-то?.. Любил ли он вообще хоть однажды в своей жизни?..       Шумная компания из нескольких человек разлучила нас; Юнги был вынужден подняться наверх, и прошмыгнуть внутрь вслед за теми ребятами, выпустив из приоткрытой двери короткий фрагмент ритмичной музыки, которую я уже выучил наизусть; я был вынужден докурить, и побежать следом, перескакивая через ступеньку.       Был октябрь, 17:15.

***

      Он исчез так же внезапно, как и появился, - просто однажды перестал заходить, и перекрывать собой вывеску на противоположной стене бара. Смеяться хрипло, ждать окончания моей смены, и грязно материться на каждого, кто пытался с ним познакомиться.       Возможно, с ним что-то случилось; возможно, он покончил с собой, или угодил в тюрьму, может даже кого-то убил, не помня себя. А возможно, он обрел наконец то, что так отчаянно искал всю свою жизнь – все то время, что я его знал – возможно, он стал наконец счастлив.       Жаль лишь, что без меня.       У меня остались только лишь воспоминания о нем: его блестящие глаза в ночи, когда он смотрел на меня снизу вверх, пока я прижимал его к подушке своим телом; его сигареты и обрывки пластырей, вечно разбросанные по моей тумбочке в спальне; его багровые глубокие царапины на руках, и фиолетовые пятна вокруг ран (наверняка колотил себя по запястьям тупым ножом от злости, снова), я достаточно насмотрелся на его испорченную бледную кожу, пока Юнги спал.       Я помню его голос, его походку, и невыносимую горечь его поцелуев – от въевшегося в губы табачного дыма, привкуса горького перца «Кровавой Мэри» на языке, и темно-красные полосы на моих собственных руках, которые стали появляться теперь уже и на моей коже, вскоре после его молчаливого и призрачного ухода.       Октябрь, 21:47.