Исповедь мертвеца

Шум капли, треснувшей о край плода. Голос, мудрый и взрослый. Раздражающий. От него сжимаются клыки точно так же, как и от касания чужих дряблых пальцев к почти воспаленной окровавленной коже. — Любой шрам на теле молодого льва подобен отпечатку его доблестных побед, — чересчур безмятежно и умно для этой ситуации выдыхает шаман. — Потерпите немного, юный принц. Дары природы должны облегчить вашу боль. Рослый лев противостоит фантомному ощущению поддержки, расправляет плечи и делает вид, — впрочем, весьма неудачно — будто его вовсе не выводит этот самый «принц». Впервые над этим Мфуаси приходится задуматься тогда, когда ему исполняется ровно год: он-то навсегда, до ломоты старых костей и облезлой седой гривы, останется каким-то там принцем. Братом короля. Дядей великого наследника. Тенью законных правителей. Тенью. Удивляется порой: они с братом близнецы. Одна утроба на двоих, разница лишь в нескольких минутах. Даже имена им дают почти одинаковые, с одним лишь замечанием, что один из них король с самого рождения, а другой становится его чертовым последователем — Что же Вы сотворили такого ужасного, что его Величество поднял коготь на свою плоть и кровь? — продолжает Рафики, пока принц пытается не зарычать. Не понимает: то ли от призрачного ощущения фонтанирующего с раны кровавого потока, то ли со злости. Вместо этого Мфуаси едва слышно сплевывает себе под лапы. — Отказался следовать глупым традициям предков, чтобы не потерять свою невесту, — злоречиво рыкнул он, мотнув копной чёрной гривы. — Пропади и он, и мой дражайший братец, потому что Сараби ушла от меня. Добровольно. Даже после того, как ради неё я попал под удар. — Значит, не там судьбу свою пытаетесь найти, принц Мфуаси, — качает головой шаман, и охает: стоит ему предпринять очередную попытку коснуться до окропленного кровью глаза, как лев морщится и отодвигается. — Ты предлагаешь мне смириться?! — Боль от потери будет преследовать Вас, — прямо отвечает тот на выдохе. — Я не прошу Вас отречься от произошедшего сегодня или завтра. Даже не через семь лун, но пройдут годы, когда в душе не останется места этой обиде. — Не смей! К ошеломлению Рафики тот со всей силы отшвыривает в сторону часть плода, отчего щербатый пол пещеры местами окрашивается в грязно-рыжий. — Как ты смеешь… — неистово шипит Мфуаси, и шаман ловит взглядом то, как встает шерсть на его загривке. — Родной брат забирает мою первую любовь, которая даже не хотела за меня бороться, а за мою попытку прекратить сие безумие отец награждает меня… вот этим, — когтистая лапа многозначительно указывает на место, где в скором времени будет шрам. Уродливый и такой отталкивающий. — И ты зовешь всё это просто «обидой»? — А что же Вы чувствуете, юный принц? Вопрос, такой простой, вдруг выбивает его из колеи, действует оглушающим ударом по рёбрам и заставляет задуматься. Собственно, что он чувствует? — Я зол, — просто отвечает Мфуаси. — Я ненавижу. Я… я хочу, чтобы кто-нибудь умер. Отец, Муфаса — да кто-нибудь! — Побойтесь столь громких заявлений, — неожиданно сурово заявляет шаман, и принцу остаётся порадоваться. На миг тот думает, что из собеседника эмоций уже и не вытянешь. — В Вашем состоянии можно сказать многого, нисколько не задумываясь о последствиях, а Вы, кажется, лев весьма умный. Не гневите Айхью. И Мфуаси вдруг снова прошибает холодным потом. Он вспоминает: в своё время рождение второго ребёнка королеве Уру даётся куда тяжелее, отчего первые несколько дней все уверены, что выжить ему не удастся. А он выживает. Просто берет и выживает назло всем. А потом, когда ему исполняется четыре месяца, он тяжело заболевает. Всевозможные лекарства и травы кажутся тогда бесполезными, и даже нынешний шаман в те дни горестно пожимает королевской свите плечами. Но он снова выживает. Думает тогда, улыбаясь солнцу, что у Айхью на него великие планы. И теперь понимает: если тот и существует, то он просто хочет над ним поиздеваться. — Айхью… — фыркает Мфуаси. — Надо же, — нисколько не скрывая пренебрежения, вновь выдает он. — Скажи-ка мне, Рафики: ты ведь умный шаман. Неужто ты веришь в то, что за нами наблюдает с небес какой-то всесильный лев, когда-то создавший наш мир? — Верю, принц Мфуаси. — Чушь гиенья! — резче ожидаемого рявкает он. — Тогда почему это гребаное божество позволяет себе отсиживаться без дел, пока остальные страдают здесь, будучи его якобы-детьми?! — Он дал нам жизнь в свои годы, — простодушно выдыхает Рафики, — а мы уже делаем с ней всё, что хотим. Или же всё, что можем. — Несколькими лунами раннее ты говоришь, что именно он и распоряжается моей жизнью. Не я. Неужто я сам себе не принадлежу? По-моему, это придумали трусы, которые боятся столкнуться с Тьмой после смерти. Конечно же, — цокает, — куда легче уверить себя, что после долгих мук попадешь на небеса, где тебя встретит какой-то добрый лев и вся твоя родня. — Если есть звёзды, с которых смотрят на нас Ваши предки, то есть и Айхью. — Значит, он просто жесток! И если я его встречу, то спрошу, отчего он так несправедлив к миру, который сам и создал. Разве правильно это: меня дважды чуть было не сравнивают с пылью, чтобы в итоге оставить без трона, первой любви, но оставив с этим уродством, которое станет шрамом?! А Рафики, качая головой, к его раздражению мягко улыбается. — Таки незрелый разум, — мягко говорит шаман, словно общаясь с нерадивым детенышем. — Однажды Вы поймете, принц Мфуаси. Осторожно привстав, точно боясь, что одно неправильное движение разрушит его, мандрил разворачивается. Однако тут же слышит за собой мёрзлый голос негодующе-ссутулившегося льва: — Знаешь, Рафики, а быть «последователем» мне уже надоело. Думаю, Скар звучит намного лучше.