Сирень

Одной из вещей, которую Цзян Чэн ненавидел больше всего, было начало лета. Цветом Юньмэн Цзян был лиловый, и разумеется, с наступлением сезона цветы захватывали весь дом. А в результате… – А-а-апчхи! Госпожа Юй посмотрела на сына с пока еще сдержанным неодобрением, намекая, что он роняет достоинство клана подобным поведением. От попыток сдержаться – или просто от запаха – у Цзян Чэна начали неимоверно слезиться глаза. Он торопливо поклонился матушке и попытался отвернуться, но роскошная кисть коварного цветка настигла его и там. – А-а-апчхи! Госпожа Юй покачала головой и на этот раз не стала сдерживаться: — Ступай в свою комнату и промой нос с солью! Что это с тобой? Опять шатался с этим неслухом, нырял с пирса вечером и простыл? Завтра парад лодок, ты должен представлять лицо клана! Ты наследник и должен выглядеть достойно, а ты что? — она поджала губы и осмотрела его с ног до головы. Предложение убрать к гуям эти отвратительные цветы застряло на языке с очередным приступом чихания. Цзян Чэн под взглядом матери невольно выпрямился и расправил плечи, но это не помогло. Она снисходительно вздохнула и быстро-быстро указала: — Здесь испачкался, там помялся, волосы встрепаны, выглядишь, как один из этих беспечных мальчишек за воротами, а не как сын главы клана! Иди и приведи себя в порядок, живо! Ослушаться Цзян Чэн, разумеется, не посмел, но уже заранее знал, что на празднике в очередной раз расчихается и все испортит: эти чертовы цветы в период цветения оказывались везде, решительно везде, а поскольку они соответствовали гамме Юньмэн Цзян, то становились неотъемлемой частью украшений. “Когда-нибудь, — отчаянно подумал он, сердито захлопывая дверь. — Когда-нибудь я стану главой клана и прикажу вырубить все кусты в Юньмэне до единого!” Одной из вещей, которую Цзян Чэн ненавидел больше всего, было начало лета. Он возродил Юньмэн Цзян, как смог, и никто не сказал бы, что он пренебрежительно отнесся к памяти родителей и упустил из виду что-то важное. Конечно, едва ли вообще кто-то решился бы осуждать главу клана Цзян в глаза, но это было несущественной деталью. Важно то, что гуевы кусты умудрялись то и дело обмануть его бдительность, но право, Цзян Чэн теперь совершенно не был уверен, что стоит их крушить, как этого хотелось когда-то. С ними все еще было связано что-то горькое и теплое из детства, что не хотелось терять, пускай он все равно чихал и страдал до самого конца их цветения. Но сейчас — он был уверен — ни один куст в Юньмэне не цвел. Об этом позаботились заранее. Так почему же у него из глаз сами по себе текли слезы, а нос неимоверно чесался? Цзян Чэну пришлось искать, ориентируясь на собственные ощущения, довольно далекие от приятных, но не спрашивать же у слуг такую ерунду? Тем более ему совершенно не хотелось, чтобы кто-нибудь знал его слабости. Поиск привел его к храму предков, где одна проклятая ветка уже украшала табличку матери, а вторая… Вторую держала в тонких пальцах Яньли, которая виновато улыбнулась ему. — Ах, А-Чэн… Слуги сказали мне, ты очень занят, украшая Пристань к празднику, и я не стала тебя беспокоить. Я решила навестить матушку перед свадьбой, думаю, она была бы очень рада. И она так любила эти цветы… Цзян Чэн отмер, подошел и сгреб сестру в объятья. — Лучше бы ты пришла сразу ко мне и без этого… украшения, — проворчал он. Назвать принесенный сестрой букет веником язык у него не повернулся, хотя очень хотелось. Яньли легко рассмеялась: — Ну будет, будет, А-Чэн, не ворчи. Вот я и здесь, идем, расскажешь мне о своих делах. Об А-сяне… Говорить о нем Цзян Чэну не хотелось абсолютно, но спорить с сестрой он не умел и не любил. Поэтому поморщился и послушно двинулся в дом. Подальше от этих гуевых цветов. Поближе к сестре. Одной из вещей, которую Цзян Чэн ненавидел больше всего, было начало лета. Когда оно наступало, Юньмэн Цзян заполоняли противный, сладкий запах и буйство всех оттенков лилового. Казалось, лиловым отливал сам ветер, радостно поднимающий волны в роскошных, тяжелых кистях на многочисленных кустах. Иногда Цзян Чэну хотелось вырубить их к гуям, все до единого, особенно в те дни, когда он приносил самый пышный, самый пахучий букет в храм предков, к табличкам родителей и сестры. Он с малолетства ненавидел эти цветы и не полюбил их, даже когда они практически стали символом нового Юньмэн Цзян. Каждый раз, когда наступало лето, Цзян Чэн начинал чихать, точно в носу у него поселялись демоны с метлой и щекотали с утра до глубокой ночи. Единственное, чего теперь избегал глава клана, — сажать эти кусты рядом со своими покоями, чтобы иметь возможность отдохнуть хотя бы ночью. И как и в детстве, глаза Цзян Чэна в начале лета каждый раз наполнялись слезами. Разумеется, все дело было в этих гуевых цветах. Глава Цзян был не настолько сентиментален, чтобы рыдать от избытка чувств — только от ненависти. Все обстояло именно так. Он просто искренне, от всей души ненавидел сирень.