С понедельника

— Покажите мне, как молиться. — Извините, что? Антон ловит чужой взгляд в отражении зеркала в лифте — блестящей стальной коробки, которая, поскрипывая, волочет их наверх. Лифт выглядит новым, красивым, чистым настолько, будто уборщицы его не протирали, а вылизывали, как и все в этом чертовом зале. Антон физически ощущает свою неподходящесть. И дело даже не в том, что вокруг снуют красавчики из клипов поп-певиц, все в мышцах, в футболках от «Адидас», «Найк» и «Фила», каждая из которых стоит как половина Антоновой зарплаты. Вдобавок к этому, на входе он врезается в лимонное дерево, и то в отместку царапает его веткой по лбу, на встрече с менеджером спрашивает, нужно ли брать воду из дома, хотя стоят они в коридоре напротив трех выстроенных в ряд кулеров разного содержания: минералка, с лимоном, артезианская. У Антона в сумке — бутылка воды «Красная цена», потому что что особенного можно добавить в воду, а кроссовки, оставшиеся еще со школы, лежат в дешевом мешке для сменки с феями из ближайшего книжного. — Я знаю, есть упражнение такое — молитва. Хочу его поделать. Взгляд тренера явственно спрашивает: а жареных гвоздей не хочешь? Сверкает колюче, и Антона пробивает беспричинным вроде бы стыдом. — Вы, безусловно, можете попробовать все, что вашей душе угодно, — отвечает тот масляным тоном, — если не хотите пользоваться услугами тренера. В ином случае предлагаю все-таки строить программу исходя из необходимости, а не прикольного названия. Двери лифта распахиваются — и Арсений, выходя в коридор и кивая знакомым, видимо, постояльцам, вмиг превращается из засохшего, что им убить можно, огрызка хлеба, в сладкую булочку с сахарной пудрой. Удивительно: они знакомы с полчаса, но Арсений уже успевает Антона невзлюбить. Это, впрочем, взаимно — или почти взаимно. Антон сам по себе не злой и не вредный, но, с порога заметив пренебрежение в лице напротив, морщится, уворачиваясь от оценивающего взгляда — тот стрелой к стене прибивает. Антон, с порога ощущающий неуместность, царапающую нутро, хочет рассыпаться на пиксели, как котенок из мема. «Вот это я должен тренировать?» — безмолвно уточняет тот, на чьем бейджике выведено «А.С. Попов, персональный тренер», но вслух лишь бросает короткое: — Арсений. Надеюсь, наша работа будет приятной и продуктивной. — Антон, срок вашего подарочного сертификата заканчивается… завтра, — хмурится менеджер, сверкая обезличенной, но идеальной внешне улыбкой, — позвольте уточнить, вас что-то смущало? У вас вызвала сомнение наша реклама, может быть, презентация? — Просто времени не было, — жмет плечами Антон; не говорить же, что предел его спортивности — дотащить две пятушки «Жигулевского» до третьего этажа, причем в два подхода, с перерывом на последних ступеньках. — Рады, что вы все-таки добрались, — улыбается Арсений, а во взгляде читается прямо противоположное: «надеюсь, ты больше никогда не придешь». — Да, планирую регулярно, в этом ведь залог успеха, — цепляет Антон просто чтобы задеть, хотя не факт, что он этот конфликт с первой до последней буквы не выдумал, — можно перейти к тренировкам? — Бумаги заполнены, пропуск? А, вижу, — кивает менеджер, снова пробегаясь взглядом по именной папке, что после перекочует в недлинный список клиентов, — да, кажется, все в порядке. Ключ от шкафчика можете оставлять здесь, на ресепшен, или брать с собой. Как удобнее. — А… Антон осекается на полуслове: повернув ключ, замечает на брелоке даже не наклейку, а прямо-таки гравировку «Шастун А.А.». Когда только успели? Он неуклюже кивает и спешно сбегает в сторону раздевалок. Арсений, конечно, тащится следом — наверняка не по желанию, а по долгу службы. Антону интересно, насколько этот тренер персональный? В его обязанности входит подавать полотенце и намыливать спинку? Может, еще и вытирать жопу? Ничего из этого Антон, конечно, не произносит, но ехидно фыркает, когда Арсений останавливается на пороге раздевалки и снова здоровается с каким-то качком, до побелевших костяшек сжимая ладонь. Рука самого Арсения в чужой ладони выглядит по-птичьи тонкой, бледной, беспомощной, как запертая в башне принцесса, но Антон не обольщается: пусть на фоне перекаченного шкафа тренер скукоживается, но нельзя не заметить ширину его плеч, гладкие мускулистые ноги и рельефность всего тела, делающего его похожим на греческую статую. Антон впал бы в кризис ориентации — да тот давно уже пройден, а Арсения он рассматривает с исключительно спортивной точки зрения: так и тянет спросить, сколько он занимался, чтобы достичь таких результатов, но делать комплименты сучливому тренеру не хочется. — Я жду здесь, — говорит Арсений, отвечая на незаданный вопрос, — переодевайтесь, умывайтесь, и, надеюсь, вы не забыли резинки. — Резинки? — Для волос. Хотя бы заколки, — тянет, окидывая взглядом шапку кудрей, — а то неудобно будет. Ладно, можно в следующий раз, вы сами все поймете. — А у вас так мало клиентов, что вы таскаетесь за каждым? — не сдерживается Антон; он вообще болезненно воспринимает причесочные приколы, а в словах Арсения, по сути, исключительно практических, ему слышится обидное «ты же как девчонка». Иначе зачем ему заколки? — Я думал, вы знаете. Сегодня день випов. — День кого? Антон хмурится; он только смирился с подаренным полгода назад абонементом — сразу на год, насколько же в него верят, но откуда у него полунищих, год назад выпустившихся друзей, работающих на средних должностях, деньги на статус випа? И чтобы что — чтобы Антон утопился в пиве, ведомый чувством вины, когда сходит максимум на три тренировки? — VIP. Very Important Person, — поясняет Попов, и Антон снова додумывает за него, что он, конечно, Антона таким «important» не считает. — Встретимся здесь через пять минут. Антон, конечно, опаздывает. Сначала стесняется снять футболку перед миниатюрной копией Шварценеггера, а после, когда тот уходит в душ, Антон наспех переодевается, замечает, что семейники торчат из-под края купленных так же еще в студенчестве шортов, роняет носок за батарею и встречает следующего гостя, оттопырив зад прямо ко входу. Теперь, когда Арсений упоминает прическу, кудри действительно кажутся чрезмерными, крупные пряди падают на глаза — еще минуту Антон проводит, пытаясь намочить их и собрать в кучу, а кишечник реагирует на стресс неожиданными позывами. Если бы Антона попросили перечислить список самых стремных социальных кошмаров, признаться тренеру во внезапном поносе было бы в первой тройке игроков, так что на недовольное «вы опоздали» он отмалчивается, плетется за Арсением молча и виновато. Зал находится на последнем этаже бизнес-центра, — нужно было что-то заподозрить раньше, — и упирается макушкой в небеса, но Антон не восхищен. Во-первых, он устает еще на лестнице, потому что в сам зал лифт почему-то не ходит, во-вторых — вид оттуда все равно на окраины, а те не отличаются красотой. Беговая дорожка стоит прямо напротив панорамного окна, за которым виднеется психушка — потрясающая метафора; Антон туда и отъедет, если вздумает бегать. Благо, в самом помещении тренируются только три человека — черт знает, какой цены здесь вип-посещения, но Антон начинает подозревать, что Позов ради этого продал почку. И все для чего — чтобы подарить самый неподходящий подарок. Димка — врач, знает, как лучше, и «ты, Тох, совсем мхом покрылся», но лечение — лечением, а дружба — отдельно, и Антон, если бы мог, назвал его отвратительным другом. — Начнем с разминки, — бодро командует Арсений, встает у зеркала в самом центре и подтягивает и без того короткие шорты. Антон думает, что, будь он в такой форме, тоже красовался бы у всех на виду; пока же он явно находится на нижней ступеньке спортзальной пищевой цепи — похож на лоха, который просит милостыню у входа. Хочется спрятаться, но, стоит ему сделать шаг вбок, Арсений удерживает за плечо и строго командует: — Стой. Они начинают детскую совершенно зарядку: голова, шея, кисти рук. Антон и радуется, что что-то умеет и знает, но внутри цепляется крохотный червячок сомнения: Попов считает его настолько беспомощным? Антон будто исполняет танец маленьких утят, и Арсений здесь — главный гусь, почти танцует у зеркала, распушив хвост. — Важно размять все группы мышц, прежде чем перейти к тренировкам, — говорит серьезно и, отойдя в сторону, делает мах ногой, почти касаясь щиколоткой уха. — А че, разминка уже кончилась? — спрашивает Антон. — Это еще она. Махи ногами вперед и в стороны, это же… — Видно, что он хочет сказать «легко», но осекается, зато делает мах снова, почти в идеальный шпагат. — Амплитуда зависит от ваших возможностей, не нужно за нее биться. Главное — разогреть мышцы вот здесь, — проводит ладонями по бедрам; Антон делал так же, когда демонстрировал, как должен стекать сочный шашлык. Они, блять, живут в разных мирах. — Хотя бы десять раз на каждую ногу вперед и вбок, — подбадривает Арсений, — у вас получится. Это почему-то раздражает только сильнее: какого черта этот напыщенный индюк думает, что кто-то не умеет махать ногами? Велика наука. У Антона ноги от ушей, явно длиннее тренерских, сам бог велел закидывать их так высоко, как только возможно. К тому же, с другой стороны стоит мужик, который машет, едва отрывая стопу от пола — и ничего, мышцам это не мешает. Просто кому-то нужно меньше выебываться. — Конечно, получится, — кивает Антон, — хотя у вас, конечно, талант… раздвигать ноги. Последнее выплевывает так стремительно, что мысль за речью не успевает — только заметно, как Арсений покрывается ниже шеи алыми пятнами, и это явно не от физической нагрузки, они ведь почти ничего не сделали. Хотя сам Антон уже от наклонов потеет, простая дешевая футболка мгновенно промокает в районе подмышек. — Махи, Антон, — напоминает Арсений с учительской строгостью, — в этом деле очень важен ритм. Антоново воображение работает на полную — талант додумывания за других, мирно дремавший в нем со времен средней школы, теперь включается с новой силой, и вот он уже добивает Арсово замечание лаконичным «в раздвигании ног», а дальше включается фантазия. Антон не хочет продолжать: пульс, судя по умным часам, и так за сотку, а это еще разминка. Он вздыхает — и под строгим тренерским взглядом машет ногой в сторону. Лодыжку в момент прошибает болью, слышится громыхание — Антон не может найти источник, он занят разглядыванием покрасневшей косточки на лодыжке. Та выглядит неестественно — а может, Антону просто кажется; у него в принципе тревожность потолок пробивает. — Осторожнее! — кричит кто-то сбоку, Антон слышит спутанные Арсовы извинения, пока хромает в угол, садится на скамейку, что наверняка тоже относится к тренажеру, но какая уже разница? Арсений еще решает какие-то вопросы, спрашивает о самочувствии второго, видимо, пострадавшего, и Антона прошибает новым видом ревности — финансовым. Он заплатил за тренерское сопровождение, а теперь, когда ему действительно нужна помощь, Попов возится с другим мужиком? Потрясающе. Антон снимает уже пованивающий кроссовок, стягивает носок, пытается оценить ущерб. Катастрофы, кажется, нет. — Что у тебя тут? — спрашивает Арсений, с перепугу переходя на ты. — Ну ты… жаба. — Почему жаба-то? — с детской обидой тянет Антон. — Раскинул лапки, — ворчит, присаживаясь рядом и укладывая Антонову ногу себе на колени. — Новое упражнение, толчок грифа. Ногой. Тридцать килограмм снес, уважаю. Тут вроде ничего страшного, но на сегодня все корректируем. — В смысле, отменяем? Он надеется, что вопрос звучит не слишком отчаянно-радостно, но внутри уже вскидывает голову истинный ленивый Антон, который полгода не мог доползти до зала. Его так и тянет улечься в кроватку и поиграть в какую-нибудь тупую бегалку на заслуженной кредитной приставке. И к черту Позова с его нотациями. — Если хотите, — снова переходит на официоз, — можем и отменить, но эта тренировка будет считаться пройденной по абонементу. Услугу-то начали оказывать, а в договоре прописано, что чрезвычайные происшествия по вине занимающегося — его ответственность. — Или? — спрашивает Антон; внутренний халявщик вступает в ожесточенный спор. — Или нужно сходить в медпункт, проверить, что с ногой, и, если разрешат, продолжить тренировку на другие части тела. Переломов и вывихов вроде нет, мы бы уже знали, и покраснение почти спало, но на всякий случай будем делать только те упражнения, где нужно сидеть. Или, еще лучше, лежать. Не то, что я планировал, но… — Супер. — Решение наконец принято, да и показаться слабаком не хочется. — Где тут врач? Арсений его, конечно, провожает — и с щенячьей верностью ждет под дверью. Спасибо, что не в кабинете: Антон и без того позорно краснеет, описывая происшествие, позволяет ощупать и осмотреть себя со всех сторон, прежде чем напомаженная дама сообщает, что все хорошо, серьезных повреждений нет. Становится даже стыдно: поднять такой шум из-за ссадины — не то же самое, что из-за перелома. Позже, впрочем, думает, что нужно было бежать: сказал бы, что боль от удара невыносима, ну кто стал бы докапываться? А теперь связан по рукам и ногам жизнерадостным «все там норм», самоуверенно брошенным Арсению — в Арсения — на лестнице, чтобы к последней ступеньке снова выплюнуть легкие. Арсений загоняет его на коврик, впихивает пару гантель и командует: — Отжимания. — Со школы не делал, — честно признается Антон, — но я и закончил не так давно. Хотя и там… Арсений вздыхает, явно раздраженный внезапной болтливостью. У Антона интерес корыстный: больше болтаешь — меньше тренируешься. У Арсения интерес корыстный тоже: Антона заткнуть. Так что он, покачав головой, берет вторую пару гантелей и плюхается рядом; получается не в пример элегантнее. — Я покажу, как делать, — обрывает Арсений школьную историю, и Антон всем видом демонстрирует, как оскорблен нежеланием тренера дослушать. У Арсения все получается легко. Играючи — как у кота, потому что Антон в этой истории ощущает себя беспомощной мышью. Он не сразу даже понимает, на кой черт нужны гантели, пока Попов не устраивает на них ладони и не прижимает поочередно к груди. — Первая тренировка — всегда притирка, протестируем разные тренажеры, посмотрим технику, обсудим, что больше понравилось. На каждую группу мышц есть разные варианты, — болтает Арсений, не прекращая отжиматься. Антона хватает на двенадцать раз — после он падает носом в коврик. Он абсолютно не уверен, что ему в принципе что-то понравится. Из зала Антон не выходит — вываливается, цепляя ногами порог. Сил нет вообще — а все Арсений, который, прогнав его по всем возможным тренажерам, поставил на беговую дорожку и бодро скомандовал завершить на кардио. Антон думает, что пробежать два километра — это должно быть отдельной тренировкой; его самого хватает на шестьсот метров, прежде чем он обессиленной лужей стекает в тренерские руки. Буквально. Антон утыкается в арсеньевское плечо, не заботясь, как это выглядит со стороны, и дышит часто-часто, пока Арсений возится с хитрой застежкой на фирменной бутылке. Антон гладит чуть выпуклое название клуба, выбитое на пластике, и проклинает себя, Позова, весь прошлый образ жизни, превративший его в затраханную медузу… Надо же было довести себя до такого, прости господи, состояния. Арсений, судя по всему, думает то же самое — когда отскребает Антона от скамейки для пресса, молча меняет гантели-пятнашки на те, что по пять килограмм и помогает спуститься по лестнице, потому что у Антона сводит ноги. Перед раздевалкой тормозит, просит оставить контакт, и отпускает с миром, улыбнувшись так ехидно, что кажется, будто вот-вот шлепнет по заду. Антон остается наедине с усталостью, раздражением и виной: он сейчас как человек, который убирается перед приходом клинера. Может, надо было подкачаться, прежде чем начинать тренировки? Да ну, бред какой-то. И все-таки из зала он выходит недовольным — и игнорирует Димкино сообщение, интерпретируя наверняка заботливое «как ты, лох мой хороший?» как издевательство; наверняка ведь понимает, как он. Зато Арсения игнорировать не выходит. Почему-то. Ни когда он сразу после тренировки скидывает скромный список выполненных упражнений, подписывая оптимистичным «чтоб сравнить, когда подрастешь» (Антон отшучивается, мол, расти ему уже некуда), ни когда скидывает свое расписание, чтоб они могли подстроиться. Регулярность — главное, Антон, не дурак, понимает, но все-таки уточняет, обязательно ли всегда быть именно с Поповым — и тот отвечает сначала ехидным «а ты против?))», прежде чем сообщить, что, в общем, необязательно, но лучше, когда тренер именно персональный. Антон спрашивает у телефона, почему ему достается такая заноза в жопе, но мобильник молчит; зато не молчит Арсений, подталкивая к решению двумя уродскими скобочками. Антон вглядывается в размытую фотку расписания, цифры в котором вписаны будто куриной лапой, и наконец выбирает два дня в неделю, когда, наверное, сможет ходить. И это подвиг — на самом деле он не знает даже, выберется ли еще хоть раз. Арсений расщедривается на кружок, где, сверкая унитазной улыбкой, уточняет, что для лучшего результата нужно три тренировки в неделю — и предлагает воскресенье. Девять утра. Антон шлет его нахер мгновенно, благо, в небольшом сквере, где он сидит, почти бездыханный, безлюдно, и нет свидетелей у его позора. А потом Арсений присылает еще один — трехсекундный — кружок, в котором спрашивает: неужели ему слабо? Антон ненавидит себя за то, что соглашается.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

Арсений действительно в хорошей форме — это Антон замечает, когда тот по-лакейски встречает его у входа. Зал, видно, только-только открывается — бегают в мыле девочки на ресепшен, а Антон с пять минут роется в сумке, пытаясь отыскать ключ, пока Арсений нетерпеливо топчется у лифта. Нежелание двигаться так сильно, что хочется вызвать такси в кровать прямо от входа — но Антон, сука, сможет, у него в личке лежит мотивационная картинка от Позова, которую, правда, сейчас хочется распечатать, скрутить в трубочку и засунуть в его тощий зад. Сам-то Дима в зал не ходит — правда, занимается дома, а на такое у Антона в жизни не хватило бы мотивации. — Классно, что ты добрался, — говорит Арсений с улыбкой, больше напоминающей напряженный оскал; Антон предлагает все-таки окончательно перейти на «ты». — Многие после первого раза вообще не приходят, не знаю уж, почему. — Я догадываюсь, — беззлобно поддевает Антон, но Попов, кажется, не замечает. — И, раз уж ты вернулся, нужно обсудить еще один важный вопрос. Антон не слушает — залипает на косые мышцы, которые сегодня видно прекрасно: Попов надевает совершенно девчачий топ, обтягивающий плечи, и лосины с узкой посадкой. Кажется, будто его создали в «симс», где выбрали исключительно женскую одежду — но, во-первых, Арсению удивительным образом идет, во-вторых — все вокруг реагируют так, будто ничего необычного не происходит. Антон завидует даже: он никогда не был шмоточником, но и зарплата не позволяет разгуляться: приходится таскать старые шмотки, а докупает он разве что спортивную футболку, чтобы не светить потными кругами в подмышках. — А? — Питание, — поясняет Арсений уже у раздевалки. — Думаю, ты в курсе, что для достижения цели нужно совмещать все методы. Сначала нам нужно развить выносливость, облегчить организм, избавившись от лишнего жирка, — бесцеремонно указывает на Антоново пузо, — и просто прийти в тонус. Это невозможно, если пить каждый день по пятере пива. Нет, я не думаю, что ты так делаешь, это просто пример. А зря. Антон именно так и делает. — И что ты предлагаешь? — спрашивает, перетаптываясь с ноги на ногу: утреннее пиво подпирает мочевой; интересно, насколько Арсений был бы разочарован этой информацией? — Составим рацион. Для начала будем убирать самые тяжелые продукты, искать альтернативу, переходить на здоровые десерты, например, пробовал когда-нибудь? Находка для сладкоежек. Для богатых сладкоежек. Антон видел: одна крохотная печенька красуется с трехзначной ценой на обороте, а еще — они отвратительные на вкус, сухие и липкие, как коровьи лепешки. Радости — ноль; Антона задушит внутренняя жаба, если он расщедрится хоть на одну, но он улыбается и кивает. Черт с ним, все равно не любит сладкое. — Ну вот, — радуется Арсений, — будешь писать о том, что съел, и взвешиваться регулярно. У нас тут умные весы, посчитаем процент жира в начале, это важнее, чем просто вес. Можно заниматься полгода — и не потерять ни кило, чисто потому что организм перестраивается, зато качество тела возрастет. Разве не классно? — Дикая природа удивительна, — бормочет Антон; и в основном в той части, где он в принципе доходит до зала. Если бы его жизнь комментировал Дроздов, сейчас он сказал бы, что особь находится в непривычной среде обитания. — Могу я переодеться? — Да, конечно, помочь? — спрашивает Попов, и у Антона глаза на лоб лезут. — Ой, извини, машинально. Работа в сфере обслуживания приучает… Иди уже. Антон идет. Кидает Позу фото из раздевалки со страдальческой подписью, мол, вот на что ты меня обрек — но тот спихивает ответственность на Андрея с Макаром, вместе же покупали, а еще хвалит и засыпает таким набором счастливых смайликов, что Антона пробирает желанием заниматься. Он выталкивает растолстевшие бедра из узких джинсов (помощь Арсения действительно пригодилась бы, и, может, не так уж зря этот зал), прыгает в шорты и выходит, подкидывая бутылку самой дешевой воды в ладони. — Ты бы купил нормальную бутылку питьевую, — журит Арсений, пока Антона уже тошнит от слова «купить». Он думает о несправедливости мира в целом и капитализма в частности, пока ползет в пустой утренний зал, а там Попов командует, мол, можно попробовать бегать в начале тренировки, раз в конце — ну вообще никак. — Заодно проверим выносливость, — кивает он, — а я с тобой рядом побегу, чтоб было морально легче. Антону не легче. Он безошибочно считывает Арсово «чтоб выебнуться» — и как же сложно не сравнивать. Арсений впрыгивает на дорожку легко, точно бабочка — на цветок, и бежит прогулочной рысью. Дорожка у него стоит на восьми с половиной километрах в час, и Антон выбирает ту же скорость — в его голове проходит негласное соревнование; Попов, заметив это, небрежно говорит, что ему нужно начать с быстрого шага — и сам тянется переключить на шестерку. Антон проигрывает этот турнир еще до его начала. Он проходит полтора километра и в глубине души считает это бессмысленным, потому что он уже дошел до самого зала, а потом, с позволения Арсения, все-таки включает бег; умная дорожка подкидывает еще и высоту, схожую с естественным уличным рельефом. Антон бы не отказался, чтобы полотно было наклонено вниз. Хотя он и так выплюнул бы легкие — и тут сдается через восемьсот метров, не дожав дистанцию даже до единицы, пока арсеньевская дорожка писком сообщает о преодолении четвертого километра. Антон не понимает, как это вообще возможно: кажется, время и пространство искажаются, чтобы Арсений успел пробежать столько. А еще он выглядит раздражающе бодрым, сияющим даже — наверняка от злорадства. И, едва выключив дорожку, бежит к телефону: Антонов мобильник пищит входящим, видимо, от Арсения же, но он не ответил бы, даже если бы его разыскивала сама королева. Антон доползает до скамьи для отжиманий, плюхается и дышит часто, будто пес, пробежавший за машиной от Москвы до Воронежа. — Ну, неплохо, — улыбается, — для первого раза. Не смотри волком, нам нужно определить стартовые условия, чтобы выбрать подходящую нагрузку, составить план, чтобы мы занимались разнообразно и эффективно. Тогда и в кайф будет, и… Арсений сияет так сильно, что Антон даже перестает слышать в его речи злорадство. Очень уж счастливым он выглядит — вот как, значит, можно кайфовать от работы. Антон снова оглядывает тренерское тело, задерживается на сухом животе с едва заметными кубиками сверху, проходится по плечевым мышцам. Он не дурак — понимает, что это и красиво, и сложно, и на построение формы у Арсения уходит наверняка не один год. Просто сам ни на что из этого не готов. — Если мне хоть что-то из этого будет в кайф, я сам охуею, — признается неожиданно легко, вытирает лоб предплечьем — пользы от этого никакой, только пот глаза заливает. — Умыться надо. — И купить полотенца, — кивает Арсений. Антон только морщится: опять это «купить». Умываться они тоже идут вместе. Антон ловит себя на мысли, что ему это нравится: Арсений сокращает дистанцию, занимаясь бок о бок, и так же неряшливо ныряет носом под кран, будто дельфин, вскидывающий к небу брызги. Разве что вытирается он полотенцем, которое даже выглядит дорого, а Антон изводит под три метра бумажного полотенца, обтирая лицо, шею и руки, которые почему-то тоже горят. — Для меня, кажись, тренировка закончена, — смеется несмело, и Арсений хлопает его по плечу. — Ниче не закончено. Погнали дальше. Антон готов признать, что бег в начале пусть и неверен с точки зрения какой-то там науки, но психологически его успокаивает знание, что худшее позади. Штанги, гантели, даже хитровыебанный пояс, который Арсений надевает на него, будто собачью шлейку — все это не вызывает такого ужаса; по сравнению с бегом, у него прямо-таки талант к силовым упражнениям. Во всяком случае, Антон думает так, пока не замечает у Арсения на лице то самое выражение. Как у мамы, когда он приносит трояк за выпускной экзамен в девятом классе. «Мог бы и лучше». Антон выбирается из-под грифа штанги, загнанного в механизм для безопасных приседаний, цепляет по бокам еще по два блина — общий вес растет на десятку. А десять килограмм — это как Антонова двоюродная сестра; он представляет, что сажает ее на плечи, а она заливисто смеется и пинает крохотными ножками по плечам. Вдохновляюще. Все должно получиться. Антон снова влезает под гриф — и едва не роняет штангу, как только поднимает ее на плечи. Арсений, отошедший попить, ругается матом. Вслух. Антон даже не знал, что он так умеет. Вздохнув, выковыривает его из-под грифа, снимает все до последнего блины и командует отдыхать. Впервые это почему-то совсем не радует.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

Антон, кажется, втягивается. Во всяком случае, он делает больше, чем планировал: приезжает на третью и четвертую тренировку, а на пятой — с подачи Арсения берет новый вес в вертикальной тяге. Прибавляет шесть килограммов, на что Попов, обычно сучливый, хлопает его по плечу и хвалит, точно пса, принесшего палку. Антон втягивается: у него внутри рождается что-то, отдаленно напоминающее спортивный азарт. Бег туда, естественно, не включен: он не заслуживает никаких прав. И Арсений становится ближе — по долгу службы. Антон думает, что такие отношения прежде были у него разве что с Димой: как врач, Позов то и дело спрашивал разные странные штуки, а теперь Арсений уточняет, поел ли Антон и что именно, как и когда покакал и даже — зачем? — был ли у него секс. Попов, конечно, добавляет, что это тоже физическая нагрузка, а сейчас лучше не напрягать ноющее после приседаний колено, но Антон — зачем? — с чистой совестью сообщает, что весь секс у него происходит сидя. И в одиночестве. Удачно, что умные часы засчитывают быструю дрочку как повышенную активность, а если дрочить размашисто, то еще и шаги считаются, а заодно и пульс выходит из спокойного диапазона. Удобно — но не расскажешь же об этом Арсению, особенно когда тот хвалит за рекорд по показателям. Антон в такие моменты стыдится, но не самого факта дрочки, а незаслуженной похвалы — Арсений своим «ну ты молодец» без ножа режет, и это Антон еще не говорит, что другие шаги в выходной — не «чтоб не залежаться», а за пивом. Антону не то чтобы нравится — господи, как вообще могут нравиться целенаправленные физические нагрузки, но хочется получить похвалу, и он бежит, как осел за морковкой, развешенной в полуметре от беговой дорожки. — Слабо сегодня, — говорит Арсений, хлопая его по плечу; на ладони наверняка остается потное пятно. — Расслабился? — Не выспался, — ворчит Антон, стекая с полотна; его едва хватает на то, чтобы отцепить с пояса аварийный карабин, и тот с дребезжанием проходится по дорожке, прежде чем та останавливается окончательно. — Осуждаю. — Да хоть обосуждайся здесь. Антон ворчит: легко говорить, когда у тебя рабочий день с часу дня — он уже наизусть знает арсеньевское расписание. У Антона не так, ему в восемь уже нужно как штык быть в офисе, на чью жизнедеятельность Антон почти никак не влияет: он числится помощником ассистента ассистента и зарплату получает соответствующую, зато где-то вдалеке маячат перспективы. Правда, в последнее время кажется, что откроются они только в случае смерти кого-то из этой пищевой цепи. — Давай еще пресс — и по домам? — подмигивает Арсений, такой же, сука, бодрый и жизнерадостный, как всегда, хотя бегает бок о бок с Антоном. — Предлагаю сначала по домам, а потом пресс. — Это мне придется ехать с тобой. Арсений толкает локтем в бок — и Антон едва не врезается в гиперэкстензию. — Ты и так почти всегда со мной. Это правда: Антон ощущает, будто в крохотной арендованной на окраине города студии появляется еще один человек. Не физически, но ментально — дышит в спину, когда Антон подъедает дешевый химозный рулет из «Пятерочки», когда машет рукой в процессе залипания на сериал, чтобы нагнать шаги, когда он выбирает проехать три этажа на лифте, потому что лень подниматься пешком. Сам Арсений, когда приходит на тренировку, выныривает из коридора с лестницами, и Антону кажется, будто он и на машине не ездит — шагает до дома пешком. Десять с копейками километров. Хотя Антон как-то встречал на стоянке Попова в темных очках, садящегося в простую черную «Оптиму». — В кошмарах еще не прихожу? — фыркает тренер, стаскивает зачем-то коврик и укладывает у тренажера. — Давай, вставай на колени. — Вот это точно лучше дома, — бормочет Антон себе под нос. — Ты хотел научиться молиться, помнишь? — Антон качает головой; удивительно, как в арсеньевской голове укладывается три горсти дурацких фактов. — И ты сказал, что будешь сам составлять программу, а не слушать неучей вроде меня. И что я лох педальный, который не заслужил ходить в ваш выпендрежный зал. Мужчина на соседнем тренажере хмурится и, кажется, хочет влезть в разговор, но ложится и планомерно машет ногами — Антон замечает накаченные икры, поднимающие сейчас по тридцать шесть килограмм ежесекундно. Вряд ли он когда-то так сможет. — Я ничего из этого не говорил, — качает головой Попов, — только про программу, и то… В общем, момент настал. Вставай на колени, берись за канаты, вот так, видишь? Арсеньевские пальцы скользят по запястью, удивительно холодные, хотя в зале душно. Или это Антона перегревает, как пирожок в духовке? Он упирается носом в землю, так что Арсению приходится приподнять его за плечо, пока он нудно зачитывает список задействованных мышц. Антон думает, что кому-то более мотивированному эта информация была бы полезна, сам же он почти ничего не понимает: он же не анатомический справочник. Сказал бы Попов просто — работает живот, и проблем не было бы вообще. — Поднимайся немного, — командует Арсений, — это исходное положение. Господи, ты сутулая псина. Недобитая. — А если я пожалуюсь, тебя уволят? — Нет, еще и премию дадут. Встань вот так, супер. Наклоняйся. — Антон послушно выпячивает зад. — Псина недобитая в течку. — Гений мотивации. — Доводи до земли. — Антон тянет так резко, что бьется кулаками о коврик, от упражнения горит почему-то не пресс, а руки; предплечья будто молотком прошибают. — И обратно. Супер. Молодец. — Как будто собаку хвалишь, — вздыхает Антон, и Арсений где-то сверху смеется, пока Антон снова и снова кланяется к его ногам; какого черта он вообще стоит так близко? — Десять. Раунд. — Еще десять? — Иди в жопу, — фыркает, но берется за чертов канат. С тренировки он не выходит — выползает; огромный холл, заставленный растениями, которые Антон поначалу считал искусственными, уже пуст, даже неутомимые уборщицы не шуршат по углам. Почти севшие часы на запястье заботливо сообщают, что до закрытия комплекса еще минут двадцать, но посетителей уже нет. Должно быть, поэтому и Арсений не провожает по-лакейски привычно, а сбегает в тренерские душевые — приятно знать, что для него тренировки не проходят бесследно. Антон, конечно, был бы счастливее, если Попов выползал столь же обессиленным, как и он сам, но тот, в конце концов, присоединяется только к бегу, потому что «одному совсем тяжко тебе, бежишь как псина с высунутым языком». Антон все не решается спросить, откуда такая фиксация на собаках. Раздевалка встречает блаженной тишиной. Нет ни суетливых качков, натягивающих крохотные футболки на выросшие уже мышцы, ни степенных бизнесменов, что приносят вешалки и чехлы для костюмов, бережно сматывают тысячедолларовые галстуки и надевают кроссовки так пафосно, будто выходят на красную дорожку. Антон один — и, хоть время поджимает, планирует взять от этого все. Он медленно, лениво стягивает прилипающую к телу футболку, залпом выпивает пол-литра воды, припасенной на дне рюкзака. Скидывает кроссовки, наступая на пятки — и босиком шлепает в душ; тапки купить так и не успевает. В душевой даже не горит свет, будто последний уходящий не думал, что заглянет кто-то еще — и Антон довольствуется алой подсветкой душевой лейки, что ехидно подмигивает, пока он настраивает воду. Сегодня он благодарен судьбе за то, что в душевых есть скамейки — прямо в кабинках, отгороженных матовыми полупрозрачными дверцами, которые Антон не спешит закрывать. Незачем — одиночество стучит по вискам, и так приятно оказывается шлепнуться на лакированную поверхность, вытянуть задубевшие от нагрузок ноги, огладить икроножные мышцы. Гель, который выдают на входе, пахнет мятой и медом — странное сочетание ассоциируется уже только с залом; прежде Антон такого не встречал. Кажется, менеджер говорил, что в зале есть еще и массажисты — но Антона отворачивает от словосочетания «за отдельную плату», так что он не вдумывается: мама в детстве говорила не разевать рот не по размеру. Антон, успешно пройдя стадию подростковой оральной фиксации, когда в каждом чихе слышатся шутки про хуи, с ней соглашается: это как ходить мерить вещи, которые не можешь купить — только расстраивает, а денег больше не станет. Антон массирует себя сам. С усердием мнет уставшие ноги, гладит пострадавший от молитвы живот — прав был Арсений, по-своему отваживая его от идиотского упражнения. Зато эту тренировку Антон считает местью — непонятно, за что именно, но кажется, будто на животе к утру выскочат мелкие точечные синяки. Антон проходится ладонями по плечам, размазывая гель, который тут же смывает теплой водой, и, блаженно откинувшись лопатками на прохладный кафель, спускается к члену. Ему не стыдно. Вообще нет. Ни капельки. На тренировках он устает так, что больше подошло бы слово «заебывается», серотонин испаряется быстрее, чем пот с поверхности тела. Арсений запрещает жевать булки и вообще просит ограничить потребление чистого сахара (и это он еще не знает про пиво!), так что радостей у Антона немного. Если он может достичь быстрого ненапряжного удовольствия — то, конечно, сделает это. Умные часы то и дело подмигивают циферблатом: до момента, когда ему нужно будет выйти из раздевалки, остается пятнадцать минут. Обычно Антон за это время успевает кончить трижды, это если не размазывать сопли, намеренно замедляясь. И он не замедляется: размашисто, с чувством и толком водит ладонью по члену, цепляя выученные за годы мастурбации чувствительные точки и безошибочно попадая в необходимый ритм. Если бы где-то существовали соревнования по дрочке, Антон победил бы с большим отрывом. Скрипа двери за спиной он не слышит — просто не ожидает, вот и не вслушивается в уютную тишину. Зато замечает, когда дверца душевой, скрипнув под непривычным напором, покачивается, и он встречается взглядом с Арсением. Антон смотрит на него молча, по инерции продолжая наглаживать член — в таком виде это даже не спишешь на мытье. Даже на очень тщательное мытье. — Там… в тренерской душ сломался, — говорит Попов, тоже абсолютно голый, — я решил здесь помыться. Жарко — пиздец. — Пиздец, — эхом вторит Антон, имея в виду и жару, и совсем, господи, не ее. — Можно? — спрашивает притихший Арсений. Антон все-таки убирает ладонь, и давно уже вставший член привычно требует внимания. Если бы он мог говорить, прошептал бы что-то вроде «да, класс, оттянули оргазм, но все хорошо в меру». Если бы Антон, в свою очередь, мог говорить с членом, то объяснил бы, что дрочка откладывается минимум до завтра — или когда там ошарашенное тренерское лицо перестанет маячить перед глазами. — Если ты не заметил, — с очевидной паузой выдавливает из себя Антон, — здесь есть еще кабинки, необязательно ломиться в эту. — Я имел в виду, не будешь ли ты против помыться с тренером, потому что… — Лучше не стало. — …потому что обычно мы гарантируем гостям приватность… — Я заметил. — …и если ты хотел бы… Антон вздыхает. Бьющая по плечам вода обжигает (она всегда была такой горячей?), но жар будто бьет еще и изнутри, поцарапывает внутренности. А Попов так и стоит напротив, упершись ладонью в дверцу — дышит тяжело, будто ему грудь ремнями пережимают. Они смотрят глаза в глаза еще секунд черт знает сколько, потому что ощущение времени у Антона стирается, прежде чем Арсений все-таки кивает и молча скрывается в соседней кабинке. Антону чудится, что в сплошном пятне, проступающем через толстую матовую перегородку, он может разглядеть изгибы чужого тела — будто прежде не насмотрелся. Он не может не признать, что живот у Арсения, когда тот не скрыт одеждой, смотрится еще выгоднее; не человек, а ходячая реклама спортзала. О том, что находится выше и — особенно — ниже живота, думать вообще не хочется. Они моются максимально быстро, прощаются — неловко, и Антону в вечном арсеньевском желании ходить по лестнице чудится желание его избегать. Он хочет даже спросить, все ли ок, но Арсений молчит, и Антон не пишет тоже; только вечером заливает неожиданную печаль квасом, на который переходит с пива, чтобы совсем не спиться, и долго-долго Арсения вспоминает. Как-то против воли. Неосознанно даже. Казалось бы, что такого — столкнулся с голым мужиком в душе, вот проблема. Разве душ не для того предназначен? Может, Попов и не понял ничего, в темноте-то. Так думает Антон, собираясь назавтра на тренировку — чертово расписание, но ему, вроде, еще можно заниматься два дня подряд, все равно нагрузок в день выходит не так уж и много. Но Арсений туда не приходит. — Доброе утро, — салютует ему мужчина у входа и уточняет: — Антон Шастун? Я ваш замещающий тренер, Арсений Сергеевич передал мне программу и особые указания. — Сергеевич, значит, — озадаченно бормочет Антон. И что там за указания? Не входить в душевую, пока он моется? — Да, он приболел, — кивает тренер, истолковав его замешательство по-своему, — больничный — минимум две недели, а пока что мы… Две недели. Вот, значит, во сколько Арсений оценивает то, что Антон в своей голове уже назвал «ничего такого». Может ли это быть совпадением? Какой бред. Не бывает таких совпадений, не бывает. Но неужели Арсению настолько неловко? Может, нужно было все-таки извиниться? Так или иначе, это не проблемы нового тренера, а Антон ходит в зал не ради Арсения — он работает над собой. Поэтому кивает излишне жизнерадостно и говорит: — Супер. Да, давайте работать. И делает вид, что не замечает, как чувство вины подгрызает промеж лопаток.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

Антон ходит в зал ради Арсения. Он понимает это, когда на второй тренировке с другим тренером мысленно называет того «чужим мужчиной» — будто Арсений, блять, свой. Но ощущается таковым — с тупыми шутками, язвительностью, нервными напоминаниями о режиме дня и питании. Если в последнее время Арсений становится круглосуточным будильником и счетчиком калорий в одном лице, то в совсем последнее время пропадает бесследно. Антон скидывает ему выполненные упражнения, хотя те, учитывая уровень зала, должны храниться где-то в папке у каждого отдельно взятого члена клуба — но Арсений не отвечает, а сообщения остаются тоскливо отмечены одной галочкой. Антон скучает. Не то чтобы его мир сереет, а воздуха вдруг не хватает, но на тренировки к Игорю он ходит печальнее, даже когда тот язвит совершенно в арсеньевской манере. Бобков, похожий на шкодливого мальчишку, со смешным хвостиком на затылке, улыбается криво, а однажды даже шлепает Антона по заду — у того на плечах как раз пятнашка, и это оказывается совершенно некстати. Спасибо, приседания безопасные, но от ладони на жопе не спасают. — Что за танец маленьких утят? — щурится тогда Игорь, и они встречаются взглядами через зеркало. Антон качает головой: ему почему-то становится стыдно. Он представляет, что это Арсений стоит, упершись плечом в железную раму соседнего тренажера, и деловито разглядывает его задницу. Что это Арсений любовно-сурово промокает ему лоб полотенцем — когда Бобков делает так впервые, Антон хуеет до конца тренировки; вот это сервис. А когда Игорь так же лакейски провожает его до раздевалки, так и тянет спросить, не прилагается ли помощь в принятии душа — но Антон снова зачем-то представляет Арсения и предпочитает закрыть рот. Если бы ему кто-то сказал, что дрочка в душе напрямую повлияет на его душевное состояние, Антон покрутил бы пальцем у виска. Но вон он здесь, в секунде от того, чтобы полюбить душ за то, что там можно спрятать свои слезы, и все-таки решается на отчаянный шаг. Отчаянный по меркам человека, по уши засевшего в мнимой зоне комфорта, но все-таки. — Слуш, — зовет Игоря, который с собачьей верностью ждет его у выхода; боже, как же тренера здесь возятся с клиентами, — а у тебя нет адреса Арсения? — Попова? — Антон кивает. — А нахера тебе? Это не ответ. Антон качает головой: ясно, значит, на личные данные тренерское гостеприимство и желание угодить не распространяется. Очевидно, но все-таки обидно. — Я слегка накосоебил, так что подозреваю, что он… ушел на больничный из-за меня. Озвученная, мысль звучит бредово. Сейчас бы взрослый мужик брал больничный, потому что его на работе обидели. И дай бог, чтобы Игорь не спрашивал подробностей — Антон врать не умеет, а еще ему очень, очень нужно с кем-то посоветоваться, так что вывалить позорную историю на практически первого встречного уже не кажется безнадежной идеей. Но Бобков только фыркает. — Задеть Арса так, чтоб он в норе своей спрятался? Катастрофически невозможно. И, раз уж ты сокращаешь дистанцию… — Игорь медлит; видно, нельзя так общаться с клиентами. — Не знаю, что у вас там за драма, но ты бы сбавил самомнение. Неприятно. Слова проходятся по Антону пощечиной — будто сам себе не говорил того же. — Извини? — Что бы там ни было, вряд ли Арс обиженно зализывает раны. Просто сидит с соплями и с больным горлом. Как лох. Антон пристыженно смотрит в пол. Предложения у Игоря короткие, рубленые, колюче царапающие что-то внутри. Ну да, Антон — лох, сам себе накрутил историю, сам поверил, сам страдает. Не то чтобы капитально, но нутро неприятно покалывает обидой за себя, за Арсения — и на весь мир разом. Антон хотел бы это обсудить, если бы только Арсений согласился. О том, как начать разговор, он не думает. — Он не отвечает мне на сообщения, — тупо говорит Антон, сам с собой оспаривая этот аргумент прежде, чем Бобков успевает открыть рот. — А должен? Чел так-то на больничном. — Я… Антон мнется. Ну да. Все так логично, что даже обидно становится. Драма, такая драма — а по факту не стоит выеденного яйца. Черт знает, с чего он взял, что может претендовать на личное время Арсения. Да, тот пишет утром, днем и вечером, но — в рабочие дни, и ему наверняка за это платят. Антон представляет, как Арсений скринит каждую шутку, совет и мем, распечатывает и подшивает в папку, чтобы получить наверняка шестизначную зарплату. Как же, ведущий тренер. — Я при нем дрочил, — наконец выпаливает Антон, потому что терять ему, кажется, нечего; если после этого Бобков откажется с ним работать — ну, ладно, он выберет следующего тренера из тех, кому на вид больше пяти. — На него? — Нет, — отвечает растерянно; уши превращаются в семафоры. — Жаль, — говорит-отрезает Игорь. — Ну, не знаю, как так вышло, но Арсения Попова членом не напугаешь. Даже чужим. Но адрес, сорян, не дам. Когда Антона отпускает первоначальная обида, он, в целом, признает, что это справедливо. Неочевидный, прости господи, плюс данной ситуации в том, что Антон расслабляется. После короткого позорного разговора с Бобковым он понимает, что вряд ли шокирует его сильнее — для этого ему нужно прийти в зал голым или обосраться прямо в становой тяге. Ничего из этого не происходит: Антон обсирается только метафорически, но занимается, в целом, лучше, и уже не тупит в наклеенные на тренажеры подсказки, прежде чем приступить к упражнению. Он все еще не может без тренера — потому что мечется из угла в угол, не зная, за какую мышцу взяться первой, и, когда Игорь однажды бросает его минут на пятнадцать, Антон все время просто пытается понять, что ему не лень сделать. Лень оказывается все. У Антона появляется нелепая инфантильная надежда, что, будь здесь Арсений, он бы нашел правильные слова, чтобы замотивировать его — хотя обычно тот берет на слабо и выебывается так сильно, что Антону хочется его заткнуть. А в какой-то момент Антон делает… это. Он не может ни описать, ни объяснить толком, а чувствует себя как подросток, просящий поддержки у фотки кумира, но на третьем подходе горизонтальной тяги, когда ладони горят даже через перчатки, Антон косится вбок — и представляет, что Арсений сидит рядом. Призрачная фигура Попова подмигивает с велотренажера, прежде чем развеяться по воображению пыльным дымом, а Антон улыбается по-дурацки — совсем несложно оказывается представить арсеньевские язвительные комментарии. «Если бы за тобой гналась бешеная псина, уже укусила бы в жопу» — на двенадцатой минуте совсем небыстрой дорожки, где Антон выдыхается позорно быстро. «Тебя выжимать можно, потому что ты тряпка» — когда в приседе пот стекает уже с висков до пяток. «Тох, ну разводи ноги шире, че ты, тебя как будто гном ебать будет» — когда Антон пытается поднять вес на разведение, а внутреннюю сторону бедра будто ножом царапают. Он, блять, не подозревал, что ведется на dirty talk — всю жизнь предпочитал слышать, какой он умница, и тренера своего представлял таким же: милым, поддерживающим, чтобы хвалил за каждый чих, включая в принципе приход в зал. А получил, ну… что получил, и каким-то образом чертовски сильно привязался. Антон — ходячий мем; Арсений, в целом, тоже, но легче от этого не становится. Антон с ужасом представляет, что Попов все-таки вернется и застанет воспитанника в пути на сервер «шизофрения», потому что болтовня с Арсением воображаемым становится разнообразнее и чаще. Тот призраком стоит перед беговой дорожкой, подбадривая, и ласково кладет руки на плечи, когда Антон вскидывает на плечи штангу. От штанги там одно название — так, голый гриф с двумя одинокими тощими блинчиками, и по технике безопасности Арсению следовало бы отойти, но плод воображения хорош тем, что может делать что угодно. Хоть отсасывать Антону прямо в тренажере, перед огромным зеркалом. Эту мысль Антон, впрочем, быстро сворачивает: не хватало еще думать об этом, когда они встретятся снова. Арсений отвечает ему через неделю. Просто вкидывает извинения, и Антон пялится в мобильник так долго, что Димка, с которым они сидят в баре, смотрит с прищуром и спрашивает, в чем дело. — Тренер мой заболел, — отвечает честно, потому что скрывать вроде бы нечего, но что-то внутри покалывает, будто крохотный еж по сердцу лапками топает. — Говорит, обычно не бросает ребят, но щас прям пиздец свалило. — Понимаю, чем дальше в осень, тем хуже, — кивает Поз; со знанием дела, конечно, он же врач. — У меня один знакомый тоже ебнулся с гриппом, в голосовых хрипел как сам дьявол. Я ездил таблетки возить. — А ты не заразный теперь? — Да ну тебя, — отмахивается Димка, покачивая зажатый меж пальцев стакан бурбона, — дезинфекция здесь от бога, я проверял. Антон смеется. Много ли для счастья нужно: выбраться из дешевых баров в дешевые бары категорией выше, но где алкоголь не разбавляют так откровенно, а в меню — не только помойные бренды. Встреча со старым другом. Мелькающие на экране блокировки уведомления от Арсения. Все в совокупности — главное, не разбираться, чего там больше.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

— Игорь классный, реально классный, но… — начинает Антон, помешивая чай. Вместо сахара у Арсения стоит огромная банка сахарозаменителя, в хлебнице — зерновой батон и несколько протеиновых батончиках в ярких индивидуальных упаковках. Антон чувствует себя так, будто и не выбирался из зала, просто прогулялся до фитнес-буфета. Это парадоксальным образом добавляет неловкости, которая и так бьет через край: надо же, напросился к тренеру в гости. — Но? — поддевает Арсений. Красивый. Антон не сразу доходит до этой мысли, и поначалу она ограничивается чем-то чисто спортивным — аккуратным сухим прессом, по-античному фактурными плечами, грудью, щиколотками. Арсений не перекачан, ничем не напоминает будто облепленных жестяными банками мужчин из зала — нет, он как-то держит баланс, оставаясь обманчиво хрупким, хотя силы в нем, Антон уверен, больше, чем кажется. Однажды он приходит, чтобы забрать брошенные в раздевалке перчатки, заглядывает зачем-то в зал — и замечает Арсения, тягающего почти весь свой вес с такой легкостью, будто месячного котенка в ладошке поднимает. А теперь Антон замечает и другую красоту. То, как Арсений тонкими пальцами держит платок, высмаркивается шумно — и это получается на удивление элегантно. Нос-кнопка краснеет, глаза слезятся, и Арсений далек от недавнего «да почти уже выздоровел, скоро буду огурцом». И это учитывая, что с того момента проходит почти неделя — пока Антон не набивается наконец в гости. — Но с тобой круче, — пожимает плечами, — что, нравится получать комплименты? — Все так, — кивает Арсений, кажется, действительно довольно, — хочу погреться в лучах любви, пока мы не войдем в режим, и ты не вспомнишь, за что меня ненавидел. — Я не… — Антон вздыхает, подталкивает дымящуюся кружку. — Пей давай, нефиг мне зубы заговаривать. Он и сам не замечает, как прокрадываются в речь родительские интонации; с другой стороны, Арсений ведет себя так, будто ему шесть. Обычно собранный, внимательный, требовательный к себе, в болезни он становится похожим на капризного школьника. Таблетки у него горькие, у сиропа от кашля ужасный состав, а таблетки-шипучки с малиной вообще не похожи на малину. Антон терпеливо объясняет, что они не должны быть похожи на малину, у этих добавок в принципе одна цель: сделать лекарство немного лучше, чтобы от него не рвало. Арсений гордо заявляет, что его и так никогда не тошнит. Они будто меняются местами: Антон, зашедший в гости, следит за арсеньевским стаканом так же пристально, как тот выглядывает с другого угла зала, чтобы Антон не халтурил, делая подъемы на бицепс. Антон ненавидит гантели — особенно железные, от которых натираются пальцы, а металл проскальзывает по коже. Арсений ненавидит лекарства. «Нашлись два одиночества», — думает Антон, когда Попов морщится, выпивая смесь до дна. — Давай мультик какой-нибудь врубим, — предлагает Арсений после, и Антон плавится окончательно: его иррационально умиляет взрослый мужик в цветастых шерстяных носках, свернувшийся клубочком на ковре перед телевизором. Ковер пушистый, завален подушками, так что кажется мягче дивана. Антон садится поодаль, максимально не цепляя чужое личное пространство, и щелкает всевозможные подписки: роскошь, учитывая, что сам он скачивает кино на торрентах и только то, что успели слить. Поэтому он коварно предлагает новую часть миньоновой эпопеи, что еще не появилась в сети, а Арсений поджимает губы — и выбирает что-то относительно старое, про мышей, живущих в канализации. Мультик примерно столько же странный, как и сам Арсений. Антон позорно пищит с того, насколько Арсений уязвимый. Из Попова А.С. он вмиг становится Арсом — с заложенным носом, который так и тянет залить каплями, с заваренным «Дошираком» безо всякого правильного состава, с тупыми комментариями к мультику. Впрочем, сам мультфильм тоже не отличается гениальностью, но. — Никогда не думал, что буду переживать за крыс, которых может смыть чужим говном из канализации, — замечает Арсений, когда они делают паузу на очередной прием лекарств. — Это ж прикинь, кто-то всю жизнь пишет один роман на важную тему, а кто-то снимает мультик про смыв и строит на этом конфликт. — И чем это плохо? — Это потрясающе, — гнусаво выдыхает Арсений, — сам с себя хуею, что испытываю такие эмоции. Это же, ну… Антон кивает согласно; он тоже с себя хуеет, когда взгляд невольно соскальзывает с экрана на сидящего рядом Арсения. Глаза, будто смазанные изнутри обильно, проскальзывают от угла телевизора к нечеткому тренерскому силуэту — тот переживает совершенно по-детски, грызет ногти и облизывает губы, когда бойкая главная героиня угоняет лодку (откуда они, в канализации-то?) и прыгает в самую гущу событий, уворачиваясь от преследователей. Он надеется только, что Арсений ничего не замечает. — Ты выглядишь на шесть, — говорит Антон вместо всего, что хотелось бы сказать, и добавляет смешливо: — Понятия не имею, как тебя после этого бояться. — А меня надо бояться? — Как-то до этого получалось… — Арсеньевское недоумение застает Антона врасплох. — Я думал, так запланировано. Типа, твой сценический образ. Сучливый злой мужик. — Нет, я всегда был просто собой… но спасибо за комплимент. У Антона комплиментов еще много — вертятся на кончике языка, покалывая у самого корня. Кажется, вот-вот стошнит ими — и если в зале это оправданно, мол, какой ты мощный, Арсений, какой ты спортивный, Арсений, то сейчас, когда тот сидит, укутавшись в плед, и сопливит одну за одной салфетки, это будет выглядеть как неприкрытое нищенство. Поэтому Антон улыбается, кивает — и возвращается к мультфильму. Его самого клонит в сон. Ковер теплый, сидящий рядом Арсений дополнительно шпарит теплом лучше всякой батареи, а у Антона недельный недосып и сомнительная офисная романтика: кофе в пакетиках и обогреватель под столом, потому что отопление не включают. Как сам не свалился с гриппом — неясно. Антон широко зевает, упирается лопатками в высокую подушку, которую Арсений, вероятно, приносит из спальни. Граф — он и есть граф, спит небось под роскошным широким балдахином. На экране пластилиново нарисованная мышь скачет по доскам и пытается спасти целый народец, пока ничего не подозревающие футбольные болельщики в перерыве затапливают канализацию водой из смываемых унитазов, а Антон склоняет голову на плечо, будто в час-пик в метро едет, и начисто отрубается. Следующее, что он помнит — пронзительный плач на фоне, от которого, кажется, просыпается; по его внутренним часам прошло от силы пару минут, но Арсений одет иначе, сидит не в пледе, а в одеяле, и потихоньку высасывает лапшу с вилки. В комнате пахнет специями из дешевого «Доширака», а Арсений… плачет. Пронзительно, с воем, шумно сморкаясь в платок. Антон искренне не знает, что делать. — Доброе утро, — щурится он; глаза слезятся от яркости экрана, а еще приходится судорожно нашарить мобильник, чтобы наверняка знать, что еще не ночь, хотя тогда Попов, наверное, лег бы спать. — О, — вздрагивает тот, — Антон, нас подставили. Выдавливает из себя фразу — и снова всхлипывает; Антон оборачивается на телевизор — там полицейский гладит собаку, и на первый взгляд все выглядит нормально, пока он не замечает дыру в меховом боку. По шерсти стекает тонкая струйка крови. — Сука. — Антон еще не ревет: не успевает проникнуться историей и сюжетом, но умирающая собака все равно вызывает ком в горле, будто под гортань кулак пропихивают. — Как ты сюда попал? — Гребаная подписка решила, что мне это должно понравиться. Видите ли, фильм про животных. — Я ебал, — неэлегантно выплевывает Антон; а главное, он не знал, что Арсений такой чувствительный: фильм, если верить полоске внизу экрана, идет меньше часа, а он уже урыдался, в глазах виднеются лопнувшие сосуды. — Когда мы в первый раз встретились, я подумал, что у тебя нет сердца. Или оно из камня. — И вот мы здесь. — И вот мы здесь. Да выключи это уже! Антон сам тянется к пульту, едва не свалившись на вытянутые тренерские ноги, все-таки выключает фильм. Экран светится темно-синим, в цвет стримингового сервиса, и от этого комната сразу погружается во тьму. Только слышно, как Арсений хлюпает лапшой. — У тебя там доширак уже со вкусом слез? — смеется, но получается невесело: у Арсения так и текут по щекам влажные полосы, а при таком освещении (или, вернее, почти полном его отсутствии) он выглядит бледным и поникшим. — Да ты не понял масштаб проблемы. Эта собака там весь фильм умирает, — говорит жалостливо. — Зомби? — Перерождается. В новую семью, снова в новую семью, проживает сколько-то — и снова умирает. Круговорот соплей. — Арсений качает головой. — Подстава в том, что мне интересно, чем кончится. — Она умрет, — пожимает плечами Антон, — не благодари. — Ты смотрел? — Я пророк. Арсений смеется. — Дурак. «Зато ты улыбаешься», — думает Антон. — Слушай, ну, я тут задрых, а ты разрыдался. Я считаю, по неловкости один-один. Еще хочешь что-нибудь смотреть? Когда Арсений обрадованно кивает, он сам выбирает что-то проверенное — милое и без смертей. Улыбка от мультиков Арсению все-таки идет больше.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

— …восемь, девять, десять, одиннад… Антон! — вскрикивает Арсений, когда гантели сами падают у Антона из рук. — Это что? — Жим гантелей лежа на наклонной скамье, — устало вздыхает тот. — Ты без меня вообще занимался? — Арсений хмурится; другие посетители, сонные, будто мухи, косятся на них, расползаясь каждый к своему тренажеру, так что Антона снова, будто в первый день занятий, тянет забраться в самый грязный и темный угол. — Игорю надавать по жопе ультимативно. Ты не делаешь даже то, что при мне делал! — Я хочу спать. — Я тоже. Почти всегда. Но это же не мешает… — Мешает, Арс, мешает. Там отчеты подкрадываются, и… ты же понимаешь. Должен понять: Антон всю ночь записывал ему кружочки из офиса — не то, чем хочется заниматься с пятницы на субботу, когда оставшиеся после универа друзья все как один пилят сторис из клубов. Антон проклинает тот факт, что он ответственный и делает что-то для своего будущего — точнее, для призрачного повышения в фирме, где он даже не хочет работать. Но социальный пакет, скидки на фирменную стоматологию, больничные, пенсия… Антон думает, что выйдет на пенсию раньше положенного, если только не сходит в отпуск. — Я — твой тренер, Антон, — строго говорит тот, но все-таки командует, поджав губы: — Давай переключимся на кардио. Силовые у тебя сегодня совсем не идут. — Спасибо, — преждевременно выдавливает он: потом Арсений усаживает его на велотренажер, включает шестую скорость. Антон прежде катал максимум на третьей, и если там икры только слегка напрягались, то сейчас ноги горят, как и все тело. — Арс, у меня жопа болит. — Мне неинтересно, чем еще ты занимался на работе, — фыркает тот, но режим все-таки переключает, — ради своего повышения. Ублюдские шутки — пожалуй, все, что связывает Арса с Арсением Поповым. Первый — милый, забавный, понимающий молодой человек; такого не стыдно пригласить на ужин или познакомить с родителями. Хотя Антон зовет его в гости только однажды, и они три часа гоняют в командную игрушку двухтысячных, а потом готовят до тошноты правильный протеиновый ужин. Арсений Сергеевич же — совсем другое; он вредный, колючий, ворчащий на результаты, хотя это такая себе педагогическая методика, и то и дело поддевающий Антона по любому поводу. Не сказать, чтоб это был профессионализм. Можно быть хорошим тренером, но не стебать клиентов — Антон почти уверен, что мог бы пожаловаться, и Арсению сделали бы выговор или даже заменили тренера, но он до сих пор ничего не делает. Морщится, шутит в ответ, поддевает, показательно обижается и говорит, что убежит нахрен на дорожке — но приходит снова и снова. За это время у Антона уходит животик, подтягиваются ноги, бедра становятся будто более вытянутыми и приобретают еще не рельеф, но гладкость. Если напрячься, видны будут очертания мышц — те наконец начинают работать. Хотя внешность — все еще не приоритет, но неожиданно приятно оказывается не задыхаться, поднимаясь по лестнице, и играючи таскать папки с бумагами. Димке Антон, конечно, не признается — старательно делает вид, что в тренировках нет плюсов. Педали, впрочем, крутятся тоже плохо — это замечает Антон, замечает и Арсений, плюхаясь на соседний тренажер и заглядывая в экран. С тех пор, как Попов не занимается параллельно, он лишь больше становится похож на сурового надзирателя — похлопывает по бедру, заглядывает в глаза, будто надеясь отыскать там причину неудач. Скорость велотренажера едва доползает до десяти километров в час. — Эллипс не предлагать? — уточняет Арсений, и Антон мотает головой. — Склоняюсь к тому, что ты без меня вообще не занимался. — Игорь… — Да, Игорю надаю по жопе, — кивает смешливо; кажется, тренерское настроение все-таки улучшается, и Антон синхронно улыбается тоже, сам не понимая, откуда такой энтузиазм. Ноги действительно болят, трещат от крохотных покалываний икры, но Антон толкает вперед педали из позорного детского желания выслужиться. Будто иначе Арсений ткнет его пальцем в бок, покажет язык, назовет лохом — и убежит, чтобы спрятать его рюкзак в туалете. И все это, конечно, бред, но Антон стирает пот со лба крохотным черным полотенцем и старается на Арсения не смотреть. — А почему не мне по жопе? — спрашивает жалостливо. Подобные приколы — еще один ублюдский выпердыш их отношений. Антон не помнит, кто начинает первым, но шутки про физические наказания плавно перетекают в наказания эротические, и вот уже «рот закрой, язык прикусишь» перетекает в «рот закрой, а то член получишь». И это наверняка выходит за рамки какой-то неведомой тренерской этики, да и общечеловеческой адекватности — тоже, но Арсений поддерживает, и границы нормы раздуваются, как рыба-шар. Антон привыкает в них существовать. — И тебе по жопе, — говорит Арсений, выключая тренажер. — Ладно, страдалец, пойдем мыться. Не могу бить лежачего. — А если встанет… — начинает Антон, но осекается: вплотную к тренажеру трется высокий шкафоподобный мужик, который щурится так опасно, что Антону страшно оказаться с ним в одной раздевалке. — Вставай, — кивает легко, — вообще, если прям не идет, можно отменять тренировку. На будущее. — И не увидеться? — Мы могли бы кофе попить, все больше пользы, — запоздало ворчит Арсений, когда они уже выходят из зала. Антон аж тормозит, так что тренер едва не врезается в него на полном ходу. Смотрит неверяще: до сих пор он такой возможности не рассматривал. Будто Арсений существует только в стенах зала — и это, конечно, бред, Антон ведь уже ходил к нему в гости, но что-то внутри говорит, что для повторения данного опыта нужно снова вогнать Попова в предсмертное состояние. Иначе он выглядит серьезным слишком, будто взрослый дядя, всегда готовый наругать. — Пойдем кофе попьем, — выпаливает Антон быстро, пока не успевает передумать. — Когда? — Сейчас. Я же у тебя последний? В глубине души Антон думает, что сейчас-то ему оборвут уши, отпинают и пошлют нахер с такой инициативой. Но Арсений лишь на секунду задумывается, кивает быстро и проскальзывает в раздевалку. Антон оглядывается снова. — Мы уже на этой стадии отношений? — спрашивает насмешливо, а кончики ушей предательски краснеют: ту ситуацию в душевой они до сих пор игнорируют. — Нет, но я только тут могу сказать, что ты у меня единственный, и сделать это. Арсений оглядывается — медлит, только предплечья подрагивают, и Антонова внутренняя принцесса ждет поцелуя. Зачем бы еще Арсений высовывался за угол, прислушиваясь, есть ли кто в душевой, и довольно кивал собственным мыслям? Но он не целует — зато с чувством хлопает Антона по заду и, пожав плечами так, будто это обычное дело, говорит: — Подожду тебя внизу. — А… Если бы Антон был компьютером, у него высветился бы синий экран. — Сам сказал дать тебе по жопе. Желание клиента — закон. «Поцелуй меня», — вертится у Антона на языке, но слова встают в горле игольчатым комом: он будто рыбу-ежа глотает. Неприятно. Арсений тормозит на пороге, смотрит, будто выжидая, а потом дверь распахивается — и входит очередной шкаф. Антону чудится, будто он слышит, как скрипят его ножки, когда он подходит к Арсению, деловито жмет руку — и удаляется в свой угол. Шкаф пахнет шоколадным дезодорантом, а его носки, когда он стягивает обувь, воняют дохлой псиной. Антон наблюдает за ним две секунды, а когда оглядывается, Арсения уже нет. Это не может быть подкатом — конечно, не может. Арсений вообще не из тех, кто будет вкидывать неопределенные намеки, а тем более — шлепать объект симпатии по жопе. Ему ведь не шесть. Антоново подсознание упорно сообщает, что ему, сука, три, и он дергает понравившуюся девочку за косички — но Антон отмахивается от этих мыслей, пока стоит под слишком горячим душем. Ощущения — будто он рак, которого варят к пиву, но за окном — самая мерзкая часть осени, и так хочется согреться впрок, запасти ощущение горящих плеч и унести с собой под мерзкий моросящий дождик. Он бы подрочил, потому что эндорфинов отчаянно не хватает, но к шкафу в раздевалке присоединяется другой, тонкий и скрипучий, похожий больше на высокий, но узкий прямоугольный комод, и они занимают соседние с Антоном кабинки. Антон по-подростковому шипит на выжидательно привставший член, но зачатки вуайеризма не настолько сильны, чтобы столкнуть его в эту пропасть. Если бы Антон мог, начал бы шипеть в район паха, чтобы донести эту мысль до члена. Когда он встречает Арсения, — тот сидит на скамейке у входа и вибрирует на низких частотах, — мысли о дрочке отходят на второй план. У Антона джинсы липнут к мокрым ногам, индевеют плохо высушенные волосы, и он вмиг превращается в крохотную ледышку — хоть сейчас играть снежинку в детском саду. Арсений стучит зубами, но улыбается: — Не против, если мы на машине? — Нет, я как раз мылся и мечтал поехать на метро, обтереться о весь вагон и простудить зад под дождем, — фыркает Антон, и на арсеньевском лице застывает недоумение. — Поехали, конечно. А… куда? — Я знаю одно место, — загадочно улыбается тот, — и обещаю подкинуть до дома. Забились? Антон запоздало думает, что у него может просто не хватить денег на место, выбранное Арсением. Говорить об этом неловко, но не настолько, как зависнуть над пятизначным счетом, имея на карте семьсот свободных рублей. Поэтому он щелкает обогревом сиденья в уютном салоне арсеньевского седана и спрашивает: — А там не придется оставить миллионы? — Не знаю, кем ты меня считаешь, но у меня тоже нет миллионов, Тох. — Нелепое сокращение, так раздражавшее что в старших классах, что в универе, в устах Арсения обретает медовую слабость. — Если будет прям ту мач, я заплачу за обоих, ок? Это же я кафе выбрал. — А я пригласил, — бормочет Антон. — А мы не на свидании, чтобы это действовало, — парирует Арсений. — А мы не на свидании? Вопрос слетает с губ прежде, чем он успевает сообразить, но Арсений уже выезжает с парковки, так что нет шансов пафосно выпрыгнуть из машины и хлопнуть дверью. К тому же, Антонов рюкзак лежит в багажнике, а еще он успевает скинуть кроссовки, так что приходится тупо смотреть на Арсения, медленно покрываясь пятнами от смущения, пока тот медленно — на грани издевательства — выруливает со двора. И кому здесь еще пять. — Если ты хочешь, — лаконично кивает тот. — А чего хочешь ты? — спрашивает Антон и, видит бог, ему этот вопрос хочется проорать. — Кофе. Но мне нельзя, не усну потом. И давление… — Возраст не тот, понимаю. Вопрос со свиданием повисает в воздухе. Антон, поразмыслив, приходит к выводу, что свидание от не-свидания не отличается почти ничем. В их случае — вообще ничем; у них все равно нет опции взять друг друга за руку в ресторане или нежно поцеловаться на брудершафт. Конечно, хотелось бы знать, что данная опция в принципе существует — где-нибудь, когда-нибудь; но такой роскоши пока не имеется. Зато можно слушать арсеньевские истории про детство и рассказывать свои, выбирать один на двоих торт, чтобы попробовать, но не перебрать калорий. Антон узнает, что Арсений любит все шоколадное. Арсений узнает, что Антон — дурак. Так и говорит, когда Антон старательно фотографирует съеденное и отправляет ему же сообщением, поясняя, что должен отчитываться о питании тренеру. Арсений тогда хмурится, но улыбается уведомлению в шторке так светло, что почти получается поверить в его симпатию. Но неозвученные чувства — все еще слишком сложно; Антон из тех, кому нужно разжевать и положить в рот — не в буквальном смысле. Он плох в намеках и ненавидит интриги. Арсений — одна сплошная ходячая интрига, загадочно улыбается, рассказывая, как в одиннадцать упал в коровий навоз. Вечер романтичный, но все-таки не очень. Как и все у Арсения — с нюансами. — Тох, знаешь… — начинает тот уже на подъезде к дому Антона; Антон сосредоточенно указывает дорогу и не сразу замечает, что они останавливаются. — Я люблю все контролировать. Реально, на грани с зависимостью, но мне это не мешает жить. Калории считаю. И пиздец как не люблю слабость. — Я знаю. Ты тягаешь почти сотку. — Ну, не совсем, — качает головой Арсений, — но да. Люблю знать, что все в моих руках. Режим. Адекватное распределение вообще всего. Знать, что будет дальше… — Ты это к чему? — наконец спрашивает Антон. — Я, конечно, рад узнать тебя получше, но этот шифр… — К тому, что ты лишаешь меня всего этого. — Лишаю того, что ты любишь? Потрясающе. Антон смотрит в сторону — на темном газоне топчется женщина с йоркширским терьером, и пес протирает длинной шерстью лужи. Антону становится его жаль — а заодно и хозяйку, ей ведь все это отмывать. — Все так, — криво улыбается Попов, — с тобой я не знаю, чего ждать дальше, и не понимаю, что чувствую, и даже вот… питание сбиваю, торты эти… — Антон уже хочет возмутиться: феерическое перекладывание ответственности. — Но, знаешь, мне это так нравится. Антон слегка хуеет, потому что Арсовы речи похожи на что-то хорошее, и хуеет еще сильнее, когда тот, перегнувшись через подлокотник, вжимается в его рот губами. Не двигается — и Антон не двигается тоже, и они сидят так еще секунду, прежде чем Арсений несмело высовывает язык и облизывает чужую губу. Антон отмирает — и целует уже по-настоящему, неуклюже изворачиваясь под плотным ремнем безопасности. Хуеть, впрочем, не перестает. А когда Арсений, обычно уверенный и сучливый, улыбается и мило краснеет, Антон снова понимает, что ничего не знает о мире. — Извини, — выдавливает Попов, сидя так близко, что губы опаляет дыханием. — Если хочешь, это было свидание. Антон неуклюже прощается и, забрав вещи, выпрыгивает из машины прямо в лужу, чтобы уже из дома отправить уверенное «это было оно))».

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

На следующий день не меняется вообще ничего. Не то чтобы Антон думал, что его встретят дорожкой из роз, выстеленной прямо к скамье для упражнений на пресс, но Арсений ведет себя точно так же, в то время как Антон даже шутить не может: мемы про хуй не в роте, а во рту, обретают в его голове слишком живое воплощение. Он занимается особенно усердно, надеясь вытряхнуть из задумчивого молчаливого тренера хоть скупую, но похвалу, и едва не роняет штангу на ногу, пытаясь выбить раздраженное ворчание, но ни то, ни другое, не приносит успеха. Арсений дает указания, бодро считает подходы, но не вовлекается — и это заметно. И это обидно. Ничего не происходит и через день, и потом, когда Антон возвращается с выходных. Их диалог все еще состоит из перечисления рациона и обсуждения, где добрать белка, но Антона чертовски мало волнует протеиновый пудинг, мороженое и печенье. Ему нужен Арсений. Жаль, что это, кажется, не взаимно. Антон варится в сожалении еще с неделю, пока их отношения, едва вспыхнув, угасают до состояния вмерзшего в скалу трупа, а после, не выдержав, тормозит Арсения после тренировки. — Что происходит, Арс? — спрашивает громче обычного, обрубая из имени мешающие сейчас буквы. — Где? — У нас. — Что-то не так с качеством тренировок? — задумчиво уточняет Арсений. — Я тебе щас всеку, — вздыхает Антон, и усталый тон расходится с резкостью формулировки. — Ты же знаешь, что я не об этом, можно чуть меньше… придуриваться? — Тох, я на работе. Антон пожимает плечами — и за руку волочет Арсения в раздевалку. Рискует страшно: если там еще кто-то есть, оба окажутся в неудобном, хоть и не критичном положении. Но Арсений, видимо, не желая устраивать сцену, послушно плетется следом, а раздевалка оказывается пуста. Антона флэшбеками по затылку прибивает: время перед самым закрытием, единственный закрытый шкафчик, половина горящих ламп. Оба, не сговариваясь, отходят на затемненную половину. — Слушай меня теперь, раз я тебя поймал, — улыбается несмело, только пальцы на арсеньевских предплечьях сжимаются крепче, будто тот может раствориться в пространстве. — Я пойму, если ты прям жалеешь о нашем… свидании, и если ты не хочешь ничего такого, ок, ладно, но скажи об этом, пожалуйста. Прям пожалуйста. Я хочу только знать, что делать и как вести себя дальше. — И ты решил выяснить это сейчас? У Арсения лицо — восковая маска. Он оглядывается на дверь, особенно когда там шуршит ведром и шваброй уборщица, но рук не отнимает; хороший знак. — А когда еще? Мы же больше нигде не видимся. — А ты не предлагал. — Арсений поджимает губы. — И не писал, собственно. Не хочу играть в то, кто напишет первым, но не нужно так это выставлять, будто я один зассал. — Зассал? Я думал, ты не умеешь. — Ссать? — Оба смеются, но все еще нервно. — Конечно, я зассал. Позорно. Потому что это моя работа, и если что-то пойдет не так, она полетит коту под хвост. И нам еще видеться, у нас тренировки. А отношения — это сложно и стремно, и… — И их не посчитать, как калории. Я понял. — Антон зеркалит его поведение: начинает оглядываться тоже. — Но если что-то пойдет не так, я просто перестану ходить. — А абонемент? — Это подарок. — Ура, ты из-за меня всрешь подарок, — криво ухмыляется Арсений. — Главное, чтобы я из-за тебя не всрал тебя. У Арсения дрожат губы — а может, так только кажется со стороны. Он переходит на шепот, но и тот получается резким, напористым, почти непрерывным. — Я не знаю, Тох. Я так долго хотел сделать хоть шаг по направлению к тебе, если бы ты знал, как, сука, долго, а потом шагнул — и пропал. И стало стремно, потому что с людьми накосячить проще, чем с какой-нибудь становой тягой. И есть тренажер для безопасных приседаний, но для безопасных отношений — нет, и я тупо не знал, что делать. Подумал, если и ты ничего не делаешь, то, может, тебе не нужно, ну и чего я тогда полезу. — Арс. Арс… — Антон вздыхает тихо. — Ну как это — что делать? Ты столько шутил про хуй в рот, что… — Ты мастер серьезных разговоров. Арсений картинно закатывает глаза, но все-таки от него за версту несет благодарностью — воздух, прежде искрящийся напряжением, становится легче, и оба снова могут дышать. Антон и сам понимает, что место и время никуда не годятся, но его прошибает пониманием, что он готов. Говорить, слышать, обсуждать — двигаться куда-то, а не тормознуть на единственном поцелуе. Нелепо. Они знакомы всего ничего, общаются и того меньше, а Антон — гребаный рыцарь, несется вперед со слабоумием и отвагой, готовый к подвигам. — Я не хотел бы прекращать сейчас, — говорит наконец, потому что это все, что он искренне может из себя выжать. — Ты мне нравишься. Еще так рано для «я люблю тебя». Арсений — снова — целует первым. — Ты на работе, — шепчет Антон ему в губы, — но меня, если что, все устраивает. — Заткнись. — Доходчиво. Через пару минут Антон все-таки вспоминает про необходимость помыться — и сообщает все так же шепотом, по паре букв между поцелуями; сам не понимает, как оказывается в душевой, полностью одетый, и как Арсений стягивает с него обувь, шорты, футболку… Антон неромантично думает о том, как воняют его носки, а потом Арсений снимает свою одежду тоже — и резко дергает дверцу, закрываясь изнутри. Антон готов целовать того, кто придумал индивидуальные кабинки. — Если честно, — улыбается Арсений, — я позорно думал об этом с тех пор, как ты еще более позорно здесь подрочил. — Ты видел, — выдыхает Антон в облако пара. Вода горячая, даже слишком, а кабинка маленькая для двоих. В полумраке невозможно разглядеть наполовину прижатое к нему тело, но Антон оглаживает чужие плечи, с легкой завистью проходится по сухому аккуратному животу, по-хозяйски укладывает ладони на бедра. Арсений в его руках плавится — именно что позволяет себя вести, хотя, если бы дело дошло до физической силы, Арсений разгромил бы его с треском, как и, возможно, всю чертову кабинку. Ласковый женский голос по громкой связи сообщает, что остается пятнадцать минут до закрытия. Антон мыльный и потный, одновременно воняет пройденной тренировкой и благоухает ванильным гелем. — Конечно, я видел. Я же не слепой, — жмет плечами Арсений. — Рад, что наши занятия оказали на тебя такое влияние. — Я… не на тебя конкретно, — смущается Антон. — Просто тренировки сложные, не хватает положительных эмоций. Я еще с универа привык радовать себя за каждое сложное задание и экзамен… Он осекается. Чертовски странно стоять в душевой спортзала и нашептывать Арсению про свой опыт дрочки. Антон вспоминает их первую встречу, когда Попов стоял напротив, колючий и неприступный, как стена из «Игры престолов», и улыбается в чужое плечо. Арсений не тянется к члену, не делает ничего такого — только помогает намылиться и массирует забитые от нагрузок мышцы, и Антон ему благодарен. — То есть ты не дрочил на лучшего тренера в мире? Неловко вышло. — Стой, — зависает Антон, еле сдерживая смех, — тебя не смущает, что я в принципе это делал, но смущает, что не представлял в процессе твой светлый лик? Арс, ты… — Когда ты это говоришь, звучит совсем плохо, но я не такой пизданутый. — Я в восторге от твоей пизданутости. — Неожиданно счастливая улыбка трогает губы. — Хочу стать по ней главным экспертом. Арсений закатывает глаза. — Экспертом не стал еще даже я сам.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

Когда на следующий день Антон получает сообщение с лаконичным «это была ошибка», ему кажется, что он сходит с ума. Когда Арсений добивает это шаблонным «нам нужно поговорить» — мир на мгновение сереет и переворачивается с ног на голову. Антон не врал: он не будет жаловаться и готов разбежаться адекватно, оставив Арсению его зал и ворох общих воспоминаний, но от мысли об этом где-то внутри все равно щелкает выключатель, врубая режим сидения на окне и думания о нем. Через минуту — и семь вопросительных знаков со стороны Антона — Арсений поясняет, что ошибкой было не начать встречаться, а только сосаться в душе, а поговорить он хочет просто чтобы расставить все точки над «i», прежде чем идти дальше. Антон пишет тогда удивленное «мы встречаемся?» и добавляет: «официально???», на что Арсений предлагает сначала встретиться для разговора, а после уже делать выводы. Антон собирается к нему в гости, сетуя на очевидные ограничения общественных мест — вряд ли им светит полноценное свидание в условном кинотеатре, если только они не готовы получить по фингалу от охранника за то, что просто возьмутся за руки. За всю дорогу он так и не может изобрести причины, по которой захочет от Арсения отказаться. — Прежде, чем мы будем делать что-то серьезное, я должен тебе признаться, — говорит тот, нервно теребя чайный пакетик. Арсений не пьет чай — а если и пьет, то засыпает сахарозаменителем, чтобы не хватать лишние углеводы. У него вообще какая-то непрекращающаяся битва: можно подумать, углеводы насрали ему под дверь, и Арсений поклялся не иметь с ними дел. Но сейчас он сгребает чистый сахар из только открытого пакета, и Антону почему-то кажется, что с такой нервозностью можно признаваться только в проблемах с законом. — У тебя судимость? — спрашивает, заглядывая в глаза; Арсений отводит взгляд. — Если че, я пойму. Все зависит от статьи, схватить-то за что угодно можно. — Я не судим. — Наркотики? Осуждаю, но не сильно, если по молодости… — Господи, Тох, спасибо, — неожиданно говорит Арсений. — Кажется, твой порог толерантности ко мне так высок, что я прям не переживаю. Почти. — Да говори уже, — раздражается Антон; в самом деле, лучше озвучить все неприглядное и проскочить этот момент, чем топтаться вокруг да около, — а то я сейчас придумаю че-нибудь хуже, чем есть в реале, разубеждай меня потом. — В общем, я сталкер, и это отвратительно. — Воруешь чужие трусы? Антон фыркает, наблюдая, как Арсений все мешает и мешает проклятый чай — кажется, тот уже начинает испаряться из кружки, а Арсений так и не делает ни глотка. — Не смешно, — говорит он, а сам хихикает в ладонь, — нет, помнишь, когда Димка подарил тебе сертификат? Антон зависает, пытаясь вспомнить, называл ли когда-нибудь имя друга. Дима в его голове чаще Поз или Позов, еще чаще, на правах многолетней дружбы, тот хмырь ушастый, но Димка — разве что в мыслях. И они вообще когда-то это обсуждали? Так или иначе, Антон кивает. — Помню. На день рождения. В апреле, кстати. — Нет, на два дня позже дня рождения. — Ну… да, — мнется Антон; такие подробности вылетают из решетоподобной памяти, да и важно ли это? — Да не пофиг ли? — Не пофиг. Короче. Все, дай мне сказать, а то я тут пизданусь. В твой день рождения я должен был отвезти Димке документы одни, которые он у меня оставил. Он предложил подъехать к кафешке. Ты тоже там был, курил и безостановочно ржал с каким-то высоким очкастым челом, и я… прикинь, залип. Прям залип. Прям как пластилин к ладоням. Антон хмурится. — Ты был на моем дне рождения? — Я же говорю, заезжал бумажки отдать, увидел тебя — и все, пизда котенку. — Арсений машет руками. — Не пугайся, я не имею в виду, что прям запал, но мне было ужасно интересно. А подойти зассал, вроде как праздник у тебя, да и ты выглядел увлеченным. Но Димка тоже заметил, какая я лужа, поржал даже. Мысли в голове проносятся на третьей космической. Антон помнит и кафе, где собираются в складчину, и косоватую стопку подарков — много ли ему нужно для счастья. Помнит пиво и перекуры, куда бегали, упрямо не одеваясь, и топтались во дворике, наблюдая, как медленно индевеют уши. Даже как Поз забирал какие-то документы — помнит, но образ Арсения выветривается начисто. Да и обращал ли он внимание на случайного знакомого, что подъехал на минутку и так же легко умчался в закат? — Лестно, — признается наконец он, — что ты что-то там во мне разглядел за такое время. Насколько помню, я был чисто воронежский шарм. Это щас я более-менее учусь подбирать шмотки. «Не без твоей помощи», — думает чуть смущенно. Это правда: Арсений, во-первых, вдохновляет, во-вторых — для него хочется выглядеть хорошо, так что Антон постепенно меняет и форму, и повседневные шмотки. Он не то чтобы становится иконой стиля, но выбирает вещи не настолько на отъебись и ощущает себя сопливой фанючкой, хотя Арсения, кажется, устраивает и прежний вариант. — Я разглядел только то, что ты красивый, когда улыбаешься. Но очень хотел познакомиться. И… — Арсений вздыхает. — Короче, это я дал Димке сертификат, чтобы он тебе подарил якобы от себя. Надеялся, что мы сблизимся, и я… ну, хотя бы пойму, какой ты вблизи, и оправдан ли этот флер притягательности. — И как? — Не смог отлипнуть от тебя в общественном душе. — Это фиаско, — фыркает Антон и добавляет: — Братан. Так что, ты хочешь сказать, что Поз зажмотил бабло мне на подарок? — Ты реально не помнишь? — Арсений все-таки делает глоток, но смотрит на чай странно, будто тот собирается набить ему морду. — Они подарили тебе… боже, не помню, что именно, но Димка сказал, типа, потом отмажется, что это больше от Кати, а абонемент — от друганов. Почему я вообще знаю об этом больше, чем ты? — Потому что тебе важно то, что со мной связано, — выпаливает Антон и, кажется, удивляется даже сам: мысль только-только формулируется в подкорке — и тут же выпархивает с языка. — Это очень мило, на самом деле. — То есть… не пугающе? — Пугающе. Но мило. — И ты не пошлешь меня нахер? — Арс. — Антон, не сдержавшись, тянет к нему руки, вкладывает ладонь в ладонь. — Ты не послал меня, когда подумал, что я дрочу на тебя в той самой общественной душевой. И я вообще не вижу проблемы, ты тупо хотел узнать меня получше и познакомиться. Уверен, я бы тоже на тебя запал сразу, если бы тогда увидел. Да я и запал, когда увидел… — Да? — Нет, — признается честно, — я подумал, что ты язвительная мразь, которая отбивает у людей всякое желание заниматься спортом. — Я волновался! Думал, ты не придешь, даже Димку спрашивал, как ты там и что. Но он говорил, что невежливо заебывать тебя вопросами. — Но все равно заебывал, — улыбается Антон, — а я думал, что он ужасный душнила. Пиздец, сто аргументов придумал, почему зал полезен для здоровья, он же врач! И вообще, почему бы тебе было не познакомиться со мной как-то по-другому? Арсений серьезно качает головой. — Сначала я ждал, что меня отпустит мимолетная симпатия, и не придется заморачиваться. Потом собирался с мыслями. Я был уже готов просить Димку что-то придумать, чтобы столкнуть нас лбами, когда смирился, что ты не спортивный и не придешь. А ты… ну, пришел. — Пришел, — фонит Антон, расплываясь влюбленной лужей. — Может, я ненормальный, но я не думаю, что ты сталкер. Ты же, ну, не следил за мной до дома или типа того. Мне кажется, это мило, что ты приложил столько усилий, чтобы мы сошлись. — А я был рад в тебе не разочароваться, — говорит Арсений, и, хотя это мало похоже на комплимент, Антона все равно плющит. — Мне вообще радостно, как все так хорошо совпало, и вот мы сошлись, как в море корабли, и даже не пришлось ничего дальше выдумывать. Удачно. — Да, Арс, но… — Антон мнется. — Если это все, что тебя смущало, и у тебя нет ни судимостей, ни героина под подушкой, давай все-таки дальше без хитровыебанных схем. Есть проблема — скажи вслух, и мы че-нибудь обязательно решим. — Проблема есть. Я голодный. Щас что-нибудь приготовлю. — Давай я, — вздыхает Антон, потому что он в том конфетно-букетном периоде, когда идея готовить для кого-то еще не кажется кабалой, а выглядит очень даже романтично. — Ваши пожелания? Арсений падает носом в стол. — Понял. Антон идет сам копаться в холодильнике.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

— Слушай, это… кажется, это не для меня, — говорит Антон, забинтовывая ногу; бинт дешевый, сухой, хрустит и разваливается в пальцах, и уже натирает, хотя проходит от силы минута. — Что именно? Медицинские манипуляции? Арсений присаживается на край ванной и, судя по всему, не понимает. Ничего он не понимает — и это не его вина лично, просто Антон доносит мысль через пизду. Не буквально, но все-таки ходит вокруг да около, потому что сказать правду неожиданно страшно. Они с Арсением встречаются две недели. Всего две, и за это время строгий А.С. Попов превращается в его голове в Арса, но на тренировках все еще выглядит суровым и неприступным, ворчит по поводу и без, и Антон невольно перекладывает происходящее на их отношения. Пытается намекать, но тщетно: тренерский режим у Арсения беспощадный. Парадокс в том, что чем ближе они становятся, тем больнее цепляют глупые шутки, подколы, издевательства над антоновской физической формой… Антон приходит к выводу, что для их же безопасности и благополучия ситуацию нужно менять. Арсений сдвигается ближе и, нежно чмокнув Антона в кончик носа, забирает у него бинт, доматывает лодыжку — та ноет, но уже не так сильно; волосы на ноге от приложенного льда встают дыбом. Антон на пробу шевелит пальцами, наблюдает, как непроизвольно дергается колено, и выпаливает: — Нет, тренировки. Тренировки — не мое. — В смысле? «В коромысле», — раздраженно думает Антон. Неужели Арсений настолько блаженный, что в его мире всем и каждому в кайф заниматься спортом. — Мне не нравится заниматься, Арс, — говорит наконец, — и, может, для тебя это решающий фактор в выборе партнера, тогда я тебе не подхожу. Хотя мне не хотелось бы тебе не подходить, но и таскаться в этот зал… господи, мне не нравится. Вот так бывает. Тебе же когда-то что-то не нравилось? — Музыкальная школа, — задумчиво выдает Арсений, — и обычная школа, но только из-за одноклассников. Учиться мне нравилось. — Ну вот! Антон плавится от того, как лежит его пятка в арсеньевских ладонях. Смешно даже: они только с тренировки, где Антон десять минут бежал на дорожке, крутил велотренажер и потел в кроссовки сотней других способов. Ступня, даже промытая, не становится кристально чистой. А Арсений, смешной, сжимает ее в руках, так что становится щекотно; брезгливость у него на нуле — но касается это только Антона. И это дает надежду. — Но я же знаю, что мне не нравилось: одноклассники. А у тебя… тебе не подходит зал? Формат тренировок? Конкретные упражнения? Общая… неуклюжесть? — Антона, видимо, заметно скукоживает, потому что Арсений качает головой: — Прости. Но это не оскорбление, типа, в моей голове ловкость это просто врожденная характеристика. Как одна кошка без проблем пройдет по карнизу, а вторая ебанется, но они обе милые… — Просто одна мертвая, — фыркает Антон. — Если тебя смущает травма, то это у всех бывает, а если не подходит помещение, можем поискать новое… У Антона внутри назревает ощущение, что он говорит со стеной. — Я не хочу заниматься. Вообще. Совсем. — Он прищуривается, наклонив голову. — Ты не хочешь это признавать? — Я… — Арсений смотрит виновато. — Я просто не хочу думать, что это я обосрался настолько, что испортил впечатления от занятия, которое тебе нравилось. — Кто сказал, что оно мне нравилось? — Ты ходил! — Да, — невесело усмехается Антон, — сначала — чтобы не обидеть Поза, потом — чтоб тебя склеить. Обе цели выполнены, а Дима еще и сам остался виноват, так что цели как будто выполнены. Бесконечно уважаю твое желание что-нибудь накачать, но это прям… не мое. Я до тебя преимущественно лежал. — И я тебя не мотивирую? — Арс… — Впервые все ощущается так, будто они говорят на разных языках. — Невозможно мотивировать человека на то, чего он не хочет. Только ставить ультиматумы, а это хуйня ебучая. Но если я не люблю оливки, никакая мотивация не поможет начать жрать их с удовольствием, шаришь? — В смысле… — Арсений вздыхает. — Господи, ощущаю себя каким-то мудилой. Но я переживаю не за то, что ты не будешь ходить в зал, а что ты хотел туда ходить и хотел бы, если бы не… я. Ты говорил, что тебе начало нравиться. А потом мы начали встречаться, и… Это не я все испортил? — Ты вообще ничего не портил. Постаралась генетика: я наполовину желе, наполовину — офисный работник. И мне не то чтобы нравилось ходить в зал… — Антон наблюдает, как в непонимании вытягивается лицо напротив. — То есть было прикольно какое-то время, но мне нравились не упражнения, мне нравился ты, а с тобой я могу контактировать в более приятной обстановке. Антон дергает пяткой, пытаясь романтично провести пальцами ноги по чужому предплечью, но получается только неэлегантно пнуть Арсения ногой. — И я не плохой тренер? — Ты потрясающий тренер. Восхитительный. Лучший из всех, кто у меня был. — Единственный, — щурится Арс. — Да, тут как с минетами. Я попробовал однажды с тобой — и не хочу больше никого искать. Но эту практику, в отличие от зала, я прекращать не собираюсь. Нога у Антона заживает — легкий ушиб не беспокоит уже через пару дней, только наступать немного больно, а вот арсеньевские слова строительной пылью оседают в сердце. Кажется, будто надо с этим что-то делать: какого черта его прекрасный Арсений предполагает, что он — плохой? Антон забывает, как сам же планировал на него пожаловаться, цеплял за излишнюю грубость — это все проходное; а теперь, когда он знает, что Арсений хотел к нему подкатить, то и вовсе списывает все на своеобразное дерганье за косички. Антон берет в охапку свой инфантилизм и бежит к Диме: тот вроде как должник после истории с сертификатом, хоть Антон и не злится — но грамотно разыгрывает карты, так что Поз включается и искренне анализирует ситуацию, после чего выдает простое «нужно внимание». Антон тогда рвет и мечет — какое еще, к черту, внимание, мало его, что ли? А на следующий день встречает Арсения с работы с цветами. Это фиаско: у него есть знакомые в зале, у Арсения и вовсе весь зал состоит из знакомых, но понимает это Антон только когда топчется у выхода с охапкой белых лилий. Охранник, сжалившись, зовет его внутрь, приветливо кивает девушка на ресепшн, а Антон думает только о том, что букет — при всех стараниях — не прячется за спину. Как ни крути, из-за плеч торчат белоснежные цветочные пятна. — Так себе сюрприз, да, — говорит он, когда Арсений спускается; он удивлен явно, глаза становятся с пятирублевые монеты. — Я плох в подарках, но ты крутой тренер, хочу, чтобы ты это знал. Спасибо за… спортивные успехи, Арсений Сергеевич. Последнее выпаливает больше для любопытных девчонок-администраторш и уборщицы, что пялится на них, не скрываясь. И все идет своим чередом: они делают вид, что поверили, Антон делает вид, что у него не трескается от улыбки лицо. Хотя Арсений снова в гребаном топе, к которому с натяжкой можно добавить «спортивный», и выглядит потрясающе. Если бы Антон умел ревновать — начал бы теперь, осознавая, сколько народу ежедневно пялится на его мужчину. Но Антону, откровенно говоря, похую: он не зачерствевшая булка, его просто любят достаточно, чтобы не сомневаться. Арсений благодарит за цветы и не говорит ничего плохого, но Антон все-таки выбирает более изощренную тактику: подкладывает записки в ланч-боксы. У Арсения их тьма: обед, ужин, два перекуса, состоящих из творога и фруктов, и еще какие-то спортивные порошки, которые он разводит до шоколадных коктейлей. Коктейли получаются даже вкусные. Антон собирает в кучу всю фантазию, чтобы впихнуть записку в каждый бокс: «ты очень красивый», «улыбаешься как солнце», «ваши родители случайно не батоны, а то откуда у них такая крошка?». Арсений отвечает фоткой с солнцем в глазу, подписанной «свечусь от счастья». А потом Антон решает, что класть записки в уже приготовленные ланч-боксы — романтическое позорище, и начинает готовить их сам. Приезжает к Арсению перед офисом, иногда — после, оставляет в холодильнике загадочный черный пакет и просьбу открыть его завтра, чтобы наутро Арсений улыбнулся очередному «солнышко проснулось, новый день на дворе». Арс, видимо, тает от такой заботы, потому что говорит однажды: — Че ты мотаешься со своими шмотками туда-обратно? Переезжай уже. — Мы это не обсуждали, — говорит Антон, так и застывая на пороге; у него через час важное совещание, на которое он уже опаздывает, так что остается лишь отправить начальнику сообщение о внезапном поносе и плюхнуться на табуретку у Арса в прихожей. — Теперь обсуждаем. Переезжай, Тох. Если хочешь. У Антона в памяти эхом проносятся арсеньевские слова про безопасность отношений и личное пространство — видно, у них оно все-таки становится одним на двоих. Хотя это скорее пересекающиеся круги Эйлера, потому что встает Антон все еще раньше, а Арсений перед сном долго читает книгу и рычит, если его потревожить. А еще у них разные полки в холодильнике: одна пестрит обезжиренным молоком, на второй стоят трубочки с творожным кремом, которые Антон жует в унисон с Арсовыми протеиновыми печеньями. И все становится хорошо. Антон все-таки ходит в зал — иногда, когда тянет побегать, но это случается слишком редко, так что значительных успехов он не достигает. Но Арсений то и дело тащит его гулять, плавать, на экскурсии, в парк, на собачью выставку… куда угодно, так что Антон все чаще добирает норму шагов, а в тренажерку заглядывает, чтобы подмигивать Арсу с велотренажера. И, кажется, ближе всех подходит к фразе «спорт должен быть в кайф». На новый год они дарят Позу сертификат в тренажерку. Дима долго ворчит, что бесплатный подарок — это нечестно, но Антон только демонически смеется и обещает проверить, как он там, укрепляет ли здоровье. И хотя занимается Дима с Бобковым (и неожиданно считает его авторитетом), Арсений изредка шлет Антону его фотки, из которых становится ясно, что не всякие нагрузки оказываются Диме в радость. Антон думает, что он отомщен. Арсений, когда слышит это, в притворной обиде поджимает губы и спрашивает, мол, неужели Антон может за тот подарок обижаться? А как же тот факт, что они нашли друг друга в этом огромном мире, и теперь плывут по жизни в одной лодке любви, деля счастье на двоих? Антон закатывает глаза, называет Арсения идеальным свадебным регистратором и советует даже поменять род деятельности. Арсений затыкает его поцелуем — со вкусом протеинового коктейля.