Пора скучаний.

Тёплый весенний вечер. Деревья начинают преобретать привычный им цвет, а в воздухе витает запах цветущей сирени. На продавленной, обшарпанной кровати, поджав ноги, сидел золотоволосый парень. На коленях лежал дешёвый блокнот, а в руках он держал погрызанный – чаще всего от волнения – карандаш. На бумаге вырисовывались нечёткие контуры лица. Бакуго, находясь в ожидании своего возлюбленного, хотел запечатлеть его на бумаге, что бы хоть как-то скрасить пору скучаний. Так он называл то время, когда Шото не было рядом. Бакуго провёл рукой по лицу. Там, где он касался его, до сих пор идут разряды по коже. И так скупо светившая лампочка начала мигать, а после и вовсе погасла. Замечательно. Теперь парень сидел в, наполненной чернильной темнотой, комнате. Бакуго отложил блокнот с карандашом и обессиленно лёг на кровать, уставившись в низкий, прокуренный потолок. Привычно нащупав старый, с разбитым экраном, телефон, он подключил к нему наушники. Наугад выбрав песню, он привстал, потянул на себя старенькое, но по прежнему теплоё, одеяло. Кацуки дёргал ногой в такт музыке и иногда подпевал. Парня начало клонить в сон. Звук открывающейся двери прервал недолгую дремоту парня. Кацуки тут же вынул наушники и уставился на скрипучую дверь в ожидании того, в ком он так отчаянно нуждался. Дверь громко открылась, заставив Кацуки сморщиться от противного звука. Шото величаво вошёл в комнату. Крепкие, широкие плечи, прямая осанка - первое, что бросилось в глаза Кацуки, когда он увидел его впервые. Только подойдя ближе он увидел его глаза, они были подобны океану. Он - утопленник в океане его глаз. Шото не был похож на своих друзей. Он казался белым пионом, вклинившимся в букет чёрных роз. Такой особенный, несравненный, единственный. Гетерохром подошёл к Кацуки. Без того продавленная кровать, прогнулась под его весом. Шото двигается ближе и их лица оказываются слишком близко друг к другу. – Будем целоваться, – прошептал гетерохром в губы, прежде чем накрыть их своими. Веки сами собой опускаются, а створки губ раскрываются ему навстречу. У Шото был тёплый рот и мягкие губы. Время и пространство на миг перестали существовать. Кацуки запустил руку в волосы Шото, вспоминая их мягкость. Свободная рука беспорядочно скользила по спине гетерохрома. Целовать его — как чесать укусы надоедливых комаров — неудержимо хочется во что бы то ни стало. Кацуки запускает руку под футболку парня, ощущая подушечками пальцев массивный пресс. Шото с неожиданной жаждой и пылкостью кусает губы партнёра, словно это он провёл 12 часов в одиночестве, а не Кацуки. Шото на мгновение отстраняется, чтобы перевести дыхание, но золотоволосый парень не даёт ему это сделать и снова притягивает к себе. Затянувшиеся трещины на губах снова начали кровоточить, и, похоже, Кацуки это совсем не мешало. Поцелуи Шото сначала невесомые, едва ощутимые, а затем всё более откровенные, сводящие с ума, заставляли произносить его имя словно молитву. – Шото, ты – мой, – прорычал Кацуки в губы своему партнёру. Гетерохром отстраняется и смотрит с довольной мужской улыбкой. Больше всего Кацуки хотел слияния их тел на кровати; хотел, чтобы он не останавливался. Он жаждал полного слияния их тел и душ. Однако Шото считал по другому. Он придвинулся и прикоснулся губами к груди Кацуки – к тому месту, где билось сердце. – Ты все, – выдохнул он. – Ты все, чего я хочу. Он. Он и никто другой. Навсегда. – Я люблю тебя больше, чем себе может позволить человек, – шепчет Кацуки на ухо и спускается к шее, где его губы оставляют цепочку поцелуем. Шото заключил парня в крепкие объятия. Густые волосы Кацуки мягко касались его щеки. Бакуго расслабился, откинувшись на парня, и Шото подумал, что он спит, пока его голос не раздался в темной, тихой комнате. – Твое отсутствие самым блядским образом язвит во мне кратеры. Шото невольно улыбнулся, поглаживая шелковистые волосы Кацуки. Их души и тела все таки слились воедино, так они и уснули в темной комнате: с перегоревшей лампочкой, старой кроватью и с осознанием что не могут функционировать друг без друга. Это любовь.