Под кожей искры

Ева не любила чувствовать себя виноватой. Эй, она ему ничего не сделала! Более того, она тут пострадавшая! Но сейчас такая правда ее не успокаивала. Человек (монстр, персона, личность?) за стеной на ее кухне был расстроен ее словами, и она не знала, как его успокоить. Если бы он был ей другом, она бы нашла слова утешения. Но по его лицу — редкий случай — было видно, что он этого не хочет. Не от нее. Она не хотела признавать, потому что это сильно ранило самолюбие, но она ему по какой-то причине не нравилась. Ну и что, закатывая глаза, успокаивала она себя, на нем свет клином не сошелся. Мысли сбивались в кучу. После таких свистоплясок со всеми этими столкновениями и душами в принципе было сложно думать здраво, так еще и спала она от силы три часа. Как бы она хотела извиниться, чтобы он ее простил. Но ей не за что извиняться. А ему не за что ее прощать. Ева не сможет сделать ему легче. Она знала, что потеря близких не пройдет даром и так быстро. Для этого людям буквально нужны годы. Выругавшись, девушка осмотрела себя, думая, чем заняться. Может ли она оставить его одного? Хотя для утренней прогулки по магазинам было рановато. И сил тоже не было. Одним словом, себя некуда деть. В своей же квартире. Она даже не переодевалась со вчерашнего дня. Ясно, надо подумать о бытовых вещах. Например… например, разложить диван? Да, устроить внезапному сожителю спальное место. Внезапно ей справедливо подумалось, что они оба заслужили хорошо поспать. Если он правда так ленив, как она о нем думала, то отчасти в этом они сойдутся. Дрыхнуть много часов до вечера в свои выходные у нее было в списке любимых дел. Это резко контрастировало с трудоголизмом, который все же не ощущался, как плюс. Кухня была закрыта. Как и обещалось, сегодня суббота. А значит, настало время уборки. Через несколько часов Ева вышла из душа, довольная результатом работы. У них у обоих теперь было спальное место, было чисто и ухоженно — все по ее стандартам чистоты. Одним словом, можно было начинать продуктивный день, что-то почитать… Из кухни раздался шум. Девушка не была уверена, но казалось, будто кости рухнули на стол. Она не успела постучать, застыв с испуганным и хмурым выражением лица, мокрой головой и полотенцем на плечах. Санс вышел сам, встречая ее выражением, которое не поддавалось описанию. Футболка, пусть рваная, снова просачивалась красным цветом. — Что такое, раны открылись? — дрожащими руками она закрыла искривившиеся в ужасе губы. Санс смотрел на нее взглядом, казалось, в уголках глазниц даже собираются слезы. Он рассматривал ее помятый вид: мокрые темные русые волосы до плеч, испуганные голубые глаза, бледное, до смешного искаженное лицо. Это было смешно. Он засмеялся, истерически, над ней и над самим собой. — Эй! — кажется, ей было плевать на свой внешний вид. — Я… — он смеялся и кажется, рыдал одновременно, — я не могу есть вашу гребанную человеческую еду! Сначала она прыснула смехом. Стало очевидно, стоило только принюхаться, что это просто кетчуп, стекающий по его костям. Это не та самая страшная кровь, растворяющаяся в пыль. Она даже вздохнула с облегчением, глядя на плачущего скелета. А потом до нее дошло. И доходило до нее непозволительно долго. Это жуткая, долгая, мучительная смерть. Голодная смерть. Будет ли эгоистично плакать с ее стороны? Наверняка. Нужно собраться. Он сполз по дверному косяку перед ней на колени, и казалось им обоим, этот ужас для него никогда не прекратится. И тут стало плевать, как он к ней относится, насколько она ему не нравится, ненавидит ли он ее. Для начала, надо затолкать его в душ и успокоить. Кто, как не он сам сможет найти для себя этот странный магический выход из безысходной с человеческой точки зрения ситуации. Так Ева впервые отвела в душ и раздела Санса. Вчерашний день теперь не казался таким отвратительным. Все познавалось в сравнении.