наказание

— Ну, знаешь, смотря на твою маму, я думал, что… — Карга меня порола в детстве? — скалится Кацуки. — Никаких телесных наказаний, либо ор, либо игра в молчанку. Второе, кстати, было пиздецовее. Двумордый ведёт плечами и дергает уголком губ в намеке на скупую улыбку. Он садится на край кровати и слегка хлопает рукой по коленям. Жест как из какой-то около БДСМ-ной порнушки, ассоциацию дополняют строгие брюки, большие ухоженные руки и закатанные рукава белой рубашки. Кацуки шумно сглатывает вязкую слюну, тело буквально потряхивает от предвкушения. — Ты идешь или… — Или не указывай что мне делать, — привычно огрызается он, впрочем делая шаг в сторону Половинчатого ублюдка. Он ложится животом на чужие колени, ища более удобную позу, когда Шото ласково устраивает одну руку на его шее и мягко поглаживает по загривку, успокаивая. — Я продолжаю? — участливо интересуется Тодороки. — Ебать, конечно, я же не сахарный, давай уже. Серединка на половинку еле слышно хмыкает, поглаживает напряжённую спину, давит пальцами на позвонки спускаясь все ниже и ниже, по итогу задерживаясь у кромки спортивных штанов и наконец спуская их вместе с бельем. Шото оглаживает ягодицы, словно бы их разминает, пощипывает, массирует упругую кожу. — Ладно, принцесса, если собираешься продолжать в том же духе промни и крестец заод… Кацуки не договаривает, потому что звонкий и тяжелый шлепок о разогретую кожу ягодиц буквально отдается в зубах. Бакуго прикусывает язык до привкуса крови во рту и сжимает в руках мягкое покрывало. Он шумно выдыхает: — Блять. — По-моему мы договаривались касательно количества твоих ругательств, — Половинчатый мудила даже в тоне не изменился. Лишь хватка на затылке усилилась и… Его рука стала холоднее. Осознание приходит не сразу, сам факт игр с температурой возбуждает, но в такой ситуации даже интереснее и интригующе. — Иди в задницу, — беззлобно рычит Кацуки. Полудурок коротко хохочет и шлепает его по правой ягодице. Разогретая кожа реагирует острее, удар кажется обжигающе горячим. Хотя, кто его знает, может игра с температурой не заканчивается только на холоде. Бакуго дергается в жесткой хватке в попытке вырваться. — Кацуки, — голос Тодороки далекий, слышен как-будто за сотни километров. — Мы обсуждали это. Ты не сдержан. Твои приступы агрессии пугают. Мы говорили об этом и ты не прислушался. Поэтому я тебя наказываю. У Двумордого всегда был такой пиздатый голос? Или это побочка от их маленькой игры? — Тебя забыл спросить, ублюдок, — член упирается в жесткую ткань темных штанов, а уши предательски краснеют. Шлепки чередуются от еле ощутимых, до таких, что отдаются болью во всем теле. Самое поганое, что это действительно возбуждает, провокационно открытая поза, ощущение беспомощности, этот тон взрослого и опытного партнера. На пятнадцатом шлепке хочется выть в голос, а в уголках глаз собираются слезы. То ли от перевозбуждения, то ли от иллюзорного чувства стыда. Кацуки и впрямь чувствует себя мальчишкой, неопытным, виноватым, нашкодившим ребёнком. Негромкий шорох разрывает тишину. Как-будто какой-то пакетик разорва… Догадка осеняет слишком быстро и Бакуго победно скалится. — Кое-кому не терпится, верно, Двумордый? — виляя бедрами дразнится он и тут же скулит в матрас, ощущая неприятный холод, обжигающий загривок. Вязкая густая смазка, с приятным легким ароматом гвоздики, льется на горящие после порки ягодицы, она затекает в ложбинку и приятно остужает… Какое-то время. То, что сраная смазка с разогревающим эффектом доходит до него спустя пару минут, когда чертова субстанция начинает чуть пощипывать и буквально зудеть в тех местах где она есть. Половинчатый сосредоточенно размазывает её по входу, разминает мышцы пальцами, прежде чем толкнуть одним по костяшку. — Ты в порядке? — тихий и ласковый тон не вяжется со всем происходящим. Кацуки перевозбужден, возможно на грани истерики и в нём чертов палец, это не учитывая горящей после порки задницы. — Потеряйся, а? — глухо бормочет он в матрас. — Говорю же, принцесса, я не сахарный. Тодороки наклоняется к нему и слизывает каплю пота стекающую по виску. — А на вкус и запах, совсем наоборот, — в его голосе игривая улыбка Мона Лизы. — Как карамелька. И выливает ещё смазки, добавляя палец. Кацуки сучит ногами, для порядка вновь пытается вырваться, когда Шото разводит в нём пальцы на манер ножниц, оглаживает нежные горячие стеночки, а потом… Потеря контакта остро бьет по и, без того ушибленному, самолюбию, в задницу вставляется пробка, а на член у основания закрепляется кольцо. — Мудень, — разочаровано шипит Бакуго, когда Половинчатый выпускает его из захвата. — Ну и какого хуя? Кацуки поворачивает голову и ловит хитрый взгляд разноцветных глаз. — Это же наказание, — вырисовывая неизвестные узоры на пояснице поясняет Двумордый. — А наказание не должно заканчиваться удовольствием? То, насколько резко меняется позиция и Шото оказывается лежащим на матрасе раскинув руки словно ебаный Иисус, почти поражает. — Слышь, Двуликий айсберг, мы так не до… Окончание фразы тонет в стоне. Кацуки отчаянно сжимается вокруг вибрирующей пробки и сжимает в руках ткань чужой рубашки, буквально взрывая её в своих руках. Щелчок пульта в чужих пальцах звучит яснее собственного взрыва собственной причуды. — Ещё пара минут, — успокаивающе мурлычет Двумордый гандон. — Ещё пара минут и мы сделаем все, что ты захочешь. Разметавшиеся по покрывалу цветные волосы и немая просьба в глазах. Вот еблан, знает же, ему не откажут. — Я спалю твою тупую рожу, — целуя тонкие губы, рычит Кацуки. Пульт в длинных аристократических пальцах вновь щелкает на кнопку включения.