Зависимость

      Антон никогда не любил чай. Сколько себя помнил, он всегда отдавал предпочтение другим напиткам.       По утрам ему безмерно нравился терпкий запах кофе, от которого сердце начинало биться сильнее, быстрее перекачивая по венам горячую кровь, давая толчок полумёртвому телу, которое едва могло двигаться после четырёхчасового сна. Его горький привкус, приятно обволакивающий горло и медленно спускающийся вниз маслянистым теплом, заставлял потухшие глаза вновь загораться двумя янтарными звёздочками, скрытыми в таинственной тени густых ресниц.       По вечерам же ему нравился слегка обжигающий гортань и язык вкус дорогого виски. Насыщенный, сладковатый, он медленно и нежно гасил агрессивное пламя внутри Антона, оставляя на губах привкус поджаренных зёрен и обугленного дерева. После изнуряющих, выжигающих все внутренности митингов и просмотра новостных каналов, полыхающих заголовками с запахом дешёвого бензина с экрана телевизора так, что в комнате становилось душно и неуютно, это было лучшее расслабление, которое тот мог себе представить.       Чай же был ему противен, слишком горячий и жидкий, он успокаивал медленно, бодрил слабо. Проскальзывал в горло, не задерживаясь, но неприятно опаляя язык. Не раскрывался постепенно, неторопливо и с достоинством отдавая свой вкус, не обладал сильным и приятным запахом, намертво отпечатывающимся в памяти. Почему-то он напоминал ему сок, сильно разбавленный водой. Такой же пустой и безвкусный.       Олеже чай нравился. Антон не понимал, за что. Но не спорил и даже не собирался спрашивать. Кому, как не Дипломатору знать, что о вкусах не спорят, тем более, если эти вкусы не приносят никому неудобств? Всего лишь предпочтение. Всего лишь напиток.       Никогда ранее Антон не относился к этому напитку с подозрением, пока одним вечером не наткнулся на статью в интернете. Чем дольше он вчитывался в неё, тем выше взлетали его густые брови, тем сильнее округлялись от удивления глаза.       Олежа не часто жаловался на плохое самочувствие. Но Антон не был бы Дипломатором, если бы не подмечал и не накапливал в памяти мелкие детали, чтобы в конце концов составить их как кусочки пазла, в попытке увидеть картину целиком. В этот момент пазл и начал складываться. Жалобы на головокружение, темнота в глазах. Олежа часто упоминал об этом в разговоре вскользь, невзначай, а один раз едва не упал посреди коридора с потерянным видом и в последний момент ухватился за Антона. Он долго извинялся и вновь списал всё на внезапное головокружение. Тогда был дождь, Антон подумал, что тот метеозависим... И пластиковый стаканчик с чаем в руке Олежи ни о чём ему не сказал.       Он долго вынашивал эту идею. Сначала она казалась бредом, потом начала обретать форму - рамка пазла была полностью собрана. Олежа чувствовал себя плохо. Но он отказывался от помощи и долго и нудно извинялся, если ему приходилось её принимать. Антону это не нравилось. Не нравилось и то, что он впервые не мог что-то в своей жизни контролировать. Потому что это была и не его жизнь вовсе. Олежа пил чай литрами, сутками. И всё чаще чувствовал себя хуже. Антон не сказал о своих подозрениях, потому что не хотел поднимать эту тему, не хотел лезть в личное пространство другого человека. Особенно не хотел иметь дело с его любовью, ведь то, с каким трепетом и с какими сочными эпитетами и метафорами Олежа отзывался о чае, не могло не тронуть за душу и напоминало ему о его собственной любви к кофе и дорогому виски.       Последним кусочком пазла и последней каплей, переполнившей чашу его терпения, стал сегодняшний случай, когда Антон стал свидетелем того, как Олежа запнулся на ровном месте, когда выходил из ВУЗа. Если бы не цепкие руки Антона, схватившие его за шкирку и под локоть, Олежа мог кубарем скатиться по ступенькам вниз, сломать себе что-нибудь или в лучшем случае разбить нос. Сердце заходилось в адреналиновом припадке, а руки тряслись, как от кофейного передоза, когда Антон представлял, что могло произойти с Олежей, не окажись его в нужное время в нужном месте. Вновь жалоба на головокружение. И ответ "Да" на вопрос, который Антон не особо хотел задавать.       "Ты пил чай недавно?"       Четвёртое октября надолго отпечатается в его памяти как один из самых тяжёлых дней в его жизни. Почему? Он и сам не совсем понимает, но переминается с ноги на ногу, стоя у двери в комнату двести тринадцать и не решаясь постучать. Раньше проблем с этим не было. Да и вообще у него раньше были более веские причины посетить Олежу. А эта идея до сих пор выглядит бредово. Но теперь запихнуть её в дальний угол сознания не получается. А угомонить её нужно. Он оборачивается через плечо, всё ещё решая, стоит ли уйти прямо сейчас.       Длинный коридор манит к выходу. Запотевшие стёкла общежития покрылись узорами - на улице холоднее а лёгкий осенний снежок тает на воротнике пальто и уложенных волосах. Душно. И тихо. И очень тяжело. Снова придётся уговаривать Олежу принять помощь, слушать долгие монологи о том, что не стоило тратить на него время, нервы... И подобных вещей ещё может набраться целый список. А аргументов за них и того больше. Основным из них обычно выступал - «Проблемы нет». Слепое и глупое игнорирование, которое Антон не понимал и ненавидел, как бесцветный вкус чая, который Олеже безмерно нравился.       Антон стучит в дверь. И слышит шебуршание, доносящееся из глубин комнаты, а затем единственная преграда между ним и Олежей медленно приоткрывается. Когда их взгляды пересекаются, Антон понимает, что о соблюдении личных границ не может быть и речи. Этот этап надо было пройти уже давно, тогда бы сейчас было лучше. Его злит то, насколько Олежа выглядит уставшим и взъерошенным. Глаза сонно блестят, норовя закрыться. Кажется, он даже не до конца понимает, кого видит. И это его, Антона, вина, что тот до сих пор выглядит так, даже не зная обо всей плачевности ситуации.       — Олегсей, нам нужно поговорить, — произносит Антон голосом, не требующим возражений, и слишком поздно осознаёт, что с Олежей можно было обойтись и без этого. Олежа смотрит на него, его взгляд меняется на непонимающий и даже слегка испуганный. Слишком непривычно ему слышать из знакомых уст своё полное имя, сухое и слишком официальное, как в первую их встречу. — Прости, — извиняется Антон, пытается подавить чувство стыда за собственные слова, что пришлось забыть и отбросить как только он примерил плащ и маску Дипломатора. Однако почему-то стыд всё равно обжигает затылок и скребётся когтями в его грудную клетку - слишком уж тяжело видеть страх в искренних голубых глазах напротив. — Я войду?       Олежа наконец-то отмирает, неуверенно кивает и в спешке отходит в сторону, становясь у смятой постели так, будто пытается прикрыть её собой. Кажется, он снова поздно уснул и встал совсем недавно, не успев прибраться и просто наспех расправив одеяло. Антон вздыхает. Он слишком привык к порядку. Олежа знает это и выглядит виноватым.       Заходя в комнату, Антон снимает пальто, разувается и садится на кровать, Олежа запирает дверь и подсаживается рядом. Молча. Он знает, что Антон бы не пришёл без веской причины, а веские причины обычно упирались в дипломаторство, так что стоило избавиться от лишних глаз и ушей ещё до их появления на пороге. Однако сейчас эта предусмотрительная механическая выверенность движений и понимающее молчание, тоже какое-то слишком уж искуственное, повисает между ними мёртвым грузом. Антону не нравится тишина. Никогда не нравилась...       — Я хотел бы поговорить с тобой по поводу твоего состояния.       Олежа округляет глаза. Не решается спросить, но явно хочет знать. Сонливость с него потихоньку спадает.       — Я... Не пойми неправильно, я проверял информацию, насколько мог. Мне кажется, что у тебя понижен гемоглобин, — произносит Антон, сцепляя пальцы в замок и укладывая руки на колени. Он нервничает под внимательным взглядом Олежи так, как не нервничал под сотнями взглядов, устремлённых на него из толпы, собравшейся под сценой во время его выступлений. Почему именно под этим взглядом всё внутри начинает дрожать и полыхать, как от чашки горячего крепкого кофе. — И скорее всего, это из-за чая.       — Что?       Олежа даже улыбается от того, как нелепо это звучит и сжимает руками одеяло. Антон, наверное, шутит, чай не может приносить вред, его же советуют пить едва ли не постоянно и на каждом углу. Каждый сорт и вид чая на свой случай в жизни. Дома, в обеденный перерыв, для беседы, для того, чтобы проснуться, для того, чтобы успокоиться... Чай повсеместно встречается в жизни, и не только в Олежиной, но подобное он слышит о нём впервые.       — Я сам сначала не поверил, — произносит Антон и вздыхает. — Но мы можем прямо сейчас поехать в клинику и проверить. Сдать анализы.       Улыбка становится более нервной.       — Антон, не надо, — почти беспомощно бормочет Олежа, отводя взгляд. — Всё хорошо, тебе показалось. У меня всё нормально.       Антон стискивает зубы, чтобы не взорваться. Он видит, что ничего не нормально. А Олежа встаёт с постели и идёт к треклятому чайнику, на столе стоит кружка со свисающей из неё ярко-жёлтой биркой. И сейчас она бросается ему в глаза раздражающим пятном. Вспоминается сегодняшний случай.       — Олежа! — восклицает Антон, и тот останавливается. — Ты что, не понимаешь, что это не нормально? Ты пьёшь чай постоянно, везде и всегда. Я ни разу не видел, чтобы ты пил обычную воду или другие напитки. Эта дешёвая травяная труха на твоём столе заставляет твоё тело медленно гибнуть!       Олежа оборачивается резко, не менее резко смотрит Антону в глаза. Тот теряется, Олежа не делал так раньше. Не хватало смелости?       — К твоему сведению я покупаю хороший чай, так что это не труха! — восклицает он явно обиженно. — Я хотя бы не пью литрами кофе и алкоголь.       Антон не может проглотить обвинение. Выплёвывает его в ответ вместе с ядом.       — Я не пью кофе литрами! А ты зависим от чая и не хочешь это признавать!       — Зависим?! Ну да, конечно! Сказал человек, который буквально каждый вечер выпивает перед телевизором!       — Олежа...       Это звучит угрожающе. Дипломатор требует защититься от нападки, показав зубы, но Антон не хочет говорить с Олежей как с потенциальным противником в словестной перепалке. Олежа не схватывает его намёк, скрытый в интонации, и продолжает, думая, что у него есть пространство для манёвра.       — А что? Скажешь, что не так? Ты сам понимаешь, что это не норма. Но продолжаешь и продолжаешь. Я терплю это, я терплю всё, что ты хочешь, но как только появляется что-то, что не нравится тебе, - ты тут же приходишь и требуешь прекратить это. Я уже не задаю лишних вопросов, когда ты устаёшь после митингов, хожу на цыпочках. Я больше не хожу на митинги с тобой, ведь "Ох, это так опасно, Олежа, вдруг что-то случится?!" — он пародирует голос Антона. Получается весьма сносно, хороший бы вышел актёр, если бы не запрет отца. — А ведь ты почти каждый день там, тебя и ловили, и избить пытались. Да только чай меня и успокаивает после того, как ты себя чуть ли не сам в гущу событий кидаешь!       — Думаешь, легко быть в этой самой гуще, а потом видеть, что благодаря тебе и твоим усилиям ничего в стране так и не поменялось, а люди, потерявшие тебя из виду, забили тревогу и разбежались, как крысы, буквально через пару часов?! — восклицает Антон, забывая, что стены в общаге не состоят из пары метров звукоизоляции, и тут же осаживает себя. Ох, дурак, а если кто услышит?!       — И что? Пусть разбегаются! С самого начала идея была не очень, признаем это вместе!       — Я не собираюсь отказываться от своих слов. Это моя работа!       — Нет! Антон, нет, это не работа и даже не хобби, — выпаливает Олежа, голос у него ломается и дрожит будто тот скоро заплачет. — Ты просто рискуешь своей жизнью и здоровьем.       — Мне наплевать, я не собираюсь отказываться от своей цели.       — А я не собираюсь отказываться от чая!       Антон замолкает. Ссора получается нелепой и дурацкой, а самое обидное - они оба всё ещё при своём. В таком случае кто-то должен уступить, чтобы равновесие было нарушено и изменилось хоть что-то.       — Хорошо, — говорит Антон, склоняя голову. — Хорошо, продолжай пить чай и утверждать, что всё нормально...       — Как и ты? — горько улыбается Олежа, скрещивая руки на груди.       — Что?       Антон забывает, о чём только что хотел сказать, поднимает на Олежу взгляд полный удивления и непонимания.       — Ты тоже говоришь, что всё хорошо. Но ты же и сам прекрасно знаешь, что это неправда. А когда я пытаюсь доказать тебе это, всё, что ты говоришь и делаешь, - отрицаешь. И ты же утверждаешь, что людям надо говорить и заставить других услышать себя. Тебе не стыдно, Антон?       Олежа приближается, наклоняясь к нему и заглядывая в глаза. Антон теряется, не зная, что ответить. На губах проявляется привкус гари. Неприятно и горько во рту. А от волнения внутри что-то тихонько потрескивает.       Он вздыхает и закрывает глаза, наконец-то осознаёт иронию. Чувствует, что Олежа вновь оказывается рядом.       — Признай уже, что сам зависим и мы пойдём в больницу, если ты так хочешь.       Антон усмехается.       — По твоим проблемам или по моим?       Олежа закатывает глаза и тихо иронично смеётся.       — По нашим. У всех нас есть зависимости. Жаль, что чай оказался одной из вредных... Теперь зависеть мне не от чего... Кроме чужого мнения. И тебя.       Он смеётся, но параллельно с этим грустно опускает взгляд. Становится совсем маленьким, открытым. Таким Антон видит его впервые. Обычно они общались исключительно по работе, а Олежа не открывал своих чувств, не любил распространяться и об эмоциях. Но сейчас разговор был удушающе растянутым и откровенным. Антон вновь переводит взгляд в запотевшее окно комнаты и улыбается.       Тишина повисает между ними достаточно, чтобы стать давящей, паром просачивается в лёгкие и оседает на них, как капли на стекле. Безвкусно, как чай, как весь этот день, как весь этот разговор.       — Хочешь чаю? — улыбается Олежа, надеясь, что шутка сработает.       Антон прикрывает глаза и усмехается, а затем обнимает Олежу за талию, прижимает к себе, бесцветно и почти не ощутимо... Но так трепетно и сладко. Чувствует аромат чая на губах Олежи, когда осторожно дотрагивается до них своими, принимая свою зависимость. И надеясь, что, приехав домой из больницы, найдёт в себе силы выкинуть форму Дипломатора и поставить бутылку виски подальше в стеклянный шкаф с посудой для гостей. Олежа пахнет чаем, на вкус как чай, почти безвкусный и бесцветный, но что-то внутри так приятно ёкает, когда Антон ловит блик солнца в его голубых и кристально-чистых глазах, переполненных эмоциями, когда чувствует во рту сладковатое послевкусие, напоминающее о лете и запахе цветов, растворённых в утреннем воздухе. Чайные листья вместе с какими-то неизвестными ему полевыми цветочками расцветают где-то в лёгких, нежные, но ощутимые. И он наконец-то понимает... Понимает всё. И тихо отвечает.       — Не откажусь.