Бархат, сталь и шелк

Несмотря на ранее утро, воздух почти гудел от ожидания. В его апартаментах висела спокойная, но давящая на нервы тишина — такая, что невозможно расслабиться, не потеряв бдительность. Нужды в последнем не было — не теперь, в центре дышащего под ним Корусанта — но искоренить эту привычку было практически невозможно. Хакс не был уверен, что когда-нибудь сумеет. Еще годы назад он с легкостью не замечал бы подобных проблем. Крифф, это было даже смешно: апартаменты были слишком велики, слишком роскошны, и вид в панорамных окнах, так часто притягивающий взгляд, до сих пор казался сюрреалистичными и слишком в духе жемчужины Центральных миров. Хакс чувствовал, что балансировал на краю пропасти — как и предыдущие четыре года. Книга слабо шелестела в руках. Затерявшийся в идеально ровных страницах запах навевал мысли о чистоте, как и все книги его библиотеки. Инкрустированные элементами драгоценных металлов и камней переплеты уподобляли их дорогим атрибутам власти — в принципе, как и все, что его окружало. Складывалось впечатление, Рен старался занять его чем угодно, кроме работы. Под личную библиотеку канцлера он отвел целый зал, а на нижнем этаже, выложенным розовым мрамором, приказал сделать океанариум, в который попеременно свозились редкие существа из завоеванных ими планет. Или, точнее, завоеванных лично Реном. Хакса же он оставил в самом сердце Империи, оборвав все его связи с прошедшей войной. Если ему повезет, Рен скоро появится. Ожидание было невыносимым. И ни чтение книг, ни неспешные прогулки под прозрачным куполом океанариума не отвлекали Хакса от мыслей. От предательских мыслей о том, что он ждал прибытия Кайло в той же мере, в которой и боялся. Сейчас же Хакс плотнее запахнул халат, хотя климат-контроль по-прежнему работал без изъянов. В конце концов, он постоянно мерз — в этом ничего не изменилось. По утрам Корусант был объят прохладным туманом, мягко стелящимся в забытых солнцем нижних уровнях, и один только этот вид заставлял вздрогнуть от холода. А Рен отсутствовал слишком часто, чтобы его согреть. Не то чтобы в последнее время у него это получалось. Металл не умеет дарить тепло. По крайней мере, того, что есть, Хаксу недостаточно. Но Рену нравилось, когда он носил что-нибудь легкое и дорогое — что угодно, если были видны его стройные ноги и тонкие запястья. В прошлом он не раз говорил об этом. Кайло любил, когда ему была видна его кожа — чистая, бледная. Без изъянов, ран и шрамов. Хакс услышал, как мягко распахнулась позади огромная входная дверь, но не обернулся. Ему нравилось играть в ленивую безучастность под взглядом Рена: лежать, прямо как сейчас, на выстланной альзокским шелком кровати, являя взгляду лишь облаченную в тонкую ткань спину, и отстраненно листать одну из книг, в то время как перед ним сияло облачной дымкой нежно-голубое небо, прорезанное сверкающими и высокомерными шпилями небоскребов. Он знал, как Рена это задевает. Тот стал жаден до внимания еще больше, чем во времена Первого ордена. Но когда Хакс все же хотел развернуться, отложив книгу, сверху нависло крепкое тело. Воздух вокруг мгновенно заволок тяжелый запах дыма. Едва ощутимо запахло антисептиком — отчетливый отпечаток стерильного медблока. — Рен. — Ожидал моего возращения? — спросил тот хрипло. В игривом, сплетенном с усталостью тоне слышалось вожделение — как и обычно, когда Рен возвращался после долгой разлуки. — Словно могло быть по-другому, — отметил Хакс. Он не собирался ему льстить. Это прозвучало скорее с равнодушием, чем с теплой и долгожданной привязанностью, и Рен услышал это, но лишь хмыкнул, до сих пор скрытый от глаз. — Прошло столько времени, — изрекает он. — Но ты до сих пор в ярости. — Сложно не быть в ярости, когда я целыми днями занят одним ожиданием. Ты знал, что так будет, когда оставлял меня здесь. — Нам больше не нужен твой военный гений, — пробормотал Рен мягко. — Ты заслужил отдых. Скука, по крайней мере, тебя не убьет. — Весьма сомнительно, — бросил Хакс. Он почувствовал, как задрожали от смеха упирающиеся в кровать руки Рена. Хакс привычно взглянул на его левую ладонь, но успел заметить лишь мимолетный белый блик, как Рен заговорил вновь: — Я был на Кардотте, если тебе интересно. У нас ушло меньше недели, и ушло бы еще меньше, если бы не их попытка переговоров. Но ты и сам это знаешь. В этот раз я не оставил тебя надолго. — Я должен быть благодарен? — спросил Хакс. Он по привычке оглаживал корешок книги, как и всегда, когда раздражение подкатывало к горлу. — И прекрати пересказывать рапорт. Благодаря тебе, они больше не моя прерогатива. В это же мгновение Рен прильнул к нему ближе, плотнее — так, словно пытался укрыть от всего мира. От Корусанта, смотрящего на них сквозь исполинские панорамные окна, от самой Галактики, покорно склоняющей голову в их присутствии. От всех, кто думал, что мог ему навредить. — Да, на Кардотте есть нечто интересное, — говорит Рен, и его дыхание горячей волной проходится по затылку, ласкает его, словно прикосновение. — И что же? — Она так сильно увязла в браконьерстве, что не проживет и года, если их этого лишить, — Рен, явно довольный, что наконец-то вызвал у него интерес, говорил нарочито медленно. — Их браконьеры промышляют ловлей райских птиц. До меня дошли слухи, что в сотнях системах вокруг не найдется птиц красивее. Местные и те, кого им посчастливится привлечь, выкупают их и сажают в своих домах в клетки. Но они быстро умирают в неволе. И так повторяется каждые полгода. Одни продолжают исцарапывать руки в кровь в поиске заработка, другие довольствуются коротким удовольствием, а те упорно продолжают умирать, словно назло всем остальным. Выходит, канцлер, ты моя райская птица? Хакс подавил желание закатить глаза. В рассказе Рена все было прекрасно — до последней фразы. — Теперь ты несешь чепуху, Рен. Но Рену все равно. Он нависает еще плотнее, а потом прижимается лицом к его шее, и просто дышит, устало, долгожданно. Ему всегда требовались подобные моменты — независимо от количества дней, проведенных поодаль. — Тогда бы ты был особенной птицей, канцлер, — бормочет он слегка приглушенно. — К клетке, расположенной выше всех других, не так просто взобраться. Особенно — если ее охраняю я. Он говорит так, словно Хакс — редчайший, безупречный экспонат, любоваться которым позволено лишь сквозь стекло, и лишь ему одному. Конечно, это не становится чем-то новым. Кайло проявлял губительное чувство собственничества последние два года. Его одолевала болезненная тревога, когда он был вдалеке от Хакса слишком долго, словно он до сих пор боялся, что с его любимой вещью что-то произойдет. Он казался спокойным и уравновешенным, но только на первый взгляд. Теперь Рен отдавал приказы с пугающим в его исполнении хладнокровием — и когда война с Сопротивлением была окончена, первое, что он сделал, это воздвиг на Корусанте их первую резиденцию. С единственной, как оказалось, целью — оставить в ней Хакса, словно трофей. Окружить роскошью, словно это могло заменить ему работу. Прилетать как можно чаще, словно это могло утешить его после череды одиноких ночей. Не позволять войнам — старым, нынешним и предстоящим — оставлять на нем следы. И порой Хакса одолевали беспокойные мысли, что Кайло сделает следующим, чтобы действительно оградить его от всего мира. — Дай мне взглянуть на тебя, — попросил он. Рен вздрогнул, но не сдвинулся ни на дюйм. — Ты разозлишься, — выдохнул ему на ухо Рен. — Как всегда. Но Хакс был зол уже на первых словах, когда моментально осознал, что тот имел в виду. Рен опять вздрогнул, ощутив его эмоции: когда-то он говорил, что его ярость напоминает ему ледяную воду, и если это так, Хакс не имел ничего против. — С чем ты вернулся на этот раз? — спросил он холодно. — Ничего серьезного. Хакс напрягся, готовый, крифф, сбросить его с себя, и Рен в эту же секунду отстранился, позволяя ему двигаться. Он становился удивительно покладистым на грани ссор. Хакс перевернулся и откинулся на роскошные подушки, впиваясь в его лицо взглядом. — Это твое очередное «ничего серьезного»? Но голос, полный насмешливой резкости, смягчается уже спустя мгновение. Хакс положил ладонь Рену на правую щеку. Холодный металл вместо бархата кожи. Он этого и боялся — что когда-нибудь это коснется и лица Рена, украдет плоть и здесь. Еще во время прошлого его визита все было в порядке. Теперь же черная пластина укрывала одну из щек — ровная, гладкая и впаянная в ткани глубоко изнутри. Демаркационная линия все еще была опухшей и покрасневшей — словно мазок яркой краски, резко отделяющей металл от плоти. Шрама, оставленного ему на «Старкиллере», больше не было. Кайло пристально следил за ним внимательным взглядом, словно ожидая его вердикта, и Хакс не знал, какова была бы его реакция, задень ранение один из этих темно-карих глаз. Глаза Рена, в отличие от бездушного металла, все еще таили жизнь. Искры посреди пепла. Но Рен неизменно продолжал терять частицы себя — и с каждым днем пропасть между ним прежним и нынешним неумолимо ширилась. Он мог терять себя, но не Хакса. Единственной оставшейся с ним константы. — Ты никогда не говорил, что дорожишь мной или моей внешностью, — озвучил Рен его мысли. Что-то в его лице говорило о том, что он давно хотел это сказать. — И если ты так беспокоишься обо мне, — продолжил Рен, — тогда должен быть счастлив. Это всего лишь щека. И ты говорил, что не любишь шрамы. Тогда расскажи мне, канцлер, почему ты так мрачен целыми днями? Нет, Рен не понимал. Не осознавал, что именно он терял. Шрам все еще напоминал о прошлом. Напоминал о позабытом Галактикой «Старкиллере». Все шрамы Рена, так или иначе, несли о чем-то память. Но с каждым его визитом их становилось все меньше. Риоса забрала правую ногу. Ааргонар взяла себе часть кожи на левом бедре. Рей забрала его левую руку, отдав за это жизнь. Вспыхнувшее на Корусанте восстание укрыло металлом правый бок. Теперь Кардотта — впаянная сталь на месте одной из щек. Вместо потерянных конечностей — протезы, выкрашенные исключительно в черный. И сталь, ставшая вторым покровом, броней. К изменениям Кайло оказалось сложно привыкнуть. Рен под его взглядом размял искусственные пальцы — с той же плавностью, словно это были его настоящие. Скользнувший по металлу блик притягивал взгляд. — Я уже говорил тебе, много раз, Хакс, — в глазах Рена, как и в голосе, таилось что-то мрачное. — Шрамы, протезы — это все для меня. Не для тебя. Ты всегда был таким неприкосновенным. Безупречным. Здесь тебе ничего не грозит. Хакс вспомнил гематомы после ударов Сноука и усмехнулся. Но это давно было в прошлом: теперь на его коже был лишь шелк и горячие поцелуи Рена. — Я бы дал тебе пощечину, но боюсь, что сломаю пальцы, — ответил он. Глаза Рена довольно заблестели. — У меня есть еще вторая щека. — Ты знаешь, что я любил бить в правую. Где шрам. — Тогда найди другое место, — сказал Рен с тихим придыханием. — Мой яростный канцлер. Хакс пренебрежительно фыркнул. Вскоре проблемы будут и с этим, если Рен продолжит в таком же темпе. Теперь в Кайло больше стали, чем плоти. — С тем же успехом я вскоре могу спать с дроидом, — ответил он. Это скорее озвучивание абсурдной, не дающей покоя мысли, но этого хватает. Глаза Рена удивленно распахнулись, словно Хакс задел его нежные республиканские чувства. — Нет, — оборвал он. — Не говори так. Запястье Хакса обжигает холодом, когда Рен смыкает вокруг него искусственные пальцы. Спустя мгновение Кайло бережно целует точку пульса, бросая на него поверх ладони виноватый взгляд, и Хакс вновь чувствует себя на краю пропасти: между холодной сталью и мягкими, теплыми губами. — Это все еще я, — произнес Рен. — И ты это знаешь. Да, Хакс знал. И знал, что преувеличивал. Рен был прав. Ему стоило бы довольствоваться тем, что есть: его пылкой страстью, лишающей всех мыслей, его своеобразной, но собственнической заботой — роскошью, окружающей его дни напролет, их воздвигнутой из побед Империей и даже жизнью в одном из завоеванных им Центральных миров. Но в последние визиты Рена это выходило у него все хуже: безрассудное, по-детски глупое равнодушие Кайло к собственной участи неимоверно злило — до хлестких пощечин, стоило тому переступить порог их апартаментов. Они уже привыкли, что с этого начинается почти каждая их встреча. — Это все еще я, — повторил Рен, снова целуя его запястье. И Хакс не знал, в который раз он позволяет привычной ярости отойти на второй план. Дымчато-серый туман за окном медленно рассеивался, открывая взгляду объятые мраком и голодом нижние этажи. Это зрелище вряд ли могло соперничать с видом широкой, отчасти усеянной узором из стали спины, когда Рен направлялся в ванную — словно переплет книги, искусно окантованный металлом. Но от вида просыпающегося под ним Корусанта в голове Хакса воцаряется пустота — и это блажь, в отличие от всколыхнувшегося из-за Рена беспокойства. Пока Кайло был в душе, смывая с себя и тяжелый, застарелый запах дыма, и очередное его неодобрение, забываемое им после первого поцелуя, он мог, хотя бы на время, забыть обо всем. О зыбком, но кажущимся надежным будущем. Об очередном пласте металла вместо живой плоти. О том, что пока кто-то исцарапывает себя в кровь, райские птицы сидят в клетках. Идеальные, красивые, но неимоверно хрупкие. Ближайшее время он мог об этом не думать. До следующего визита Рена.